– Поднялся! – Кузьма рывком поставил Зотова на колени. – Только дернись, паскуда!

Зотов зашипел от резкой боли и сплюнул тягучую, липкую кровь. Сгусток повис на подбородке красной соплей. Кузьма пыхтел за спиной, перетягивая руки веревкой.

– Встал, мразь! – ствол врезался под лопатку.

Зотова вывели на улицу, прохладный ночной ветерок остудил разгоряченное, огнем полыхающее лицо. С низины на урочище в мертвом лунном свете ползли лохмотья сырого тумана, пахло болотиной и стоячей водой. На поле из седой пелены торчали островки сухого чертополоха и одинокие, кривые березы. Под черным куполом храма зловеще выл и причитал козодой. Смрадное дыхание Кузьмы касалось затылка. О том, чтобы сигануть в кусты не могло быть и речи. А Зотов и не стремился бежать.

– Чертячья ночка, – посетовал Кузьма, пихая пленника по едва заметной тропе.

– Нам на руку, – хмыкнул Решетов. – Лестницу приготовил?

– Обойдется, не прынц, – паскудно хихикнул Кузьма, тропка привела за церковь. – Лети, дорогой!

Зотова пихнули в спину, он испуганно вскрикнул и рухнул в черную бездну. Свалился плашмя, от удара выбило дух, и он заворочался огромным, полуоглушенным червем. Падение смягчил ковер из прошлогодней листвы. Он перевернулся на спину и увидел над собой пятно звездного неба. Зотов лежал на дне ямы метра три глубиной.

– Не убился? – на фоне ночного неба появилась голова Кузьмы.

Зотов нечленораздельно замычал в ответ, суча ногами и молясь, чтобы переломов было поменьше.

– Живучий ублюдок, – хмыкнул Кузьма.

– Сходи, кликни Павленко, – распорядился Решетов, невидимый в темноте. – Пусть караулит.

– Да куда он денется?

– Иди.

– Возись тут со всяким дерьмом…

Кузьма ушел. Зотов прикусил губу, сдерживая рвущийся стон. От боли темнело в глазах. В яме царила чернильная, непроглядная темнота, дыша в лицо сыростью и подвалом. Луна высвечивала край искрошенной кирпичной кладки. На дне скопилась бодрящая ледяная вода, левый бок и задница промокли насквозь. Он усилием воли заставил себя подняться на подкашивающиеся ноги.

– Никит, а Никит? – из горла вырвался хриплый смешок.

– Ну, – над краем склонилась черная тень.

– Ты подумай над моим предложением. Еще не поздно уйти.

– Для меня поздно, Вить.

– Хозяин-барин. Можно вопрос на правах последнего желания обреченного?

–Валяй.

–Картинка сложилась, кроме одного:зачем ты к немцам ушел?

– Много хочешь знать, – в темноте вспыхнула спичка, на мгновение осветив меловое лицо Решетова. Заалел огонек сигареты. Капитан помолчал, выпустил струю сизого табачного дыма и произнес:

– Помнишь летчика-майора из самообороны Тарасовки?

– Расстреляли которого? Помню. Ты его еще предателем заклеймил. Кто бы знал…

– Не вяжись к мелочам. Помнишь его слова? Жить он хотел, просто жить. Я тогда слушал и мурашки бежали. Себя я тысячу раз спрашивал. И ответ один – жить, сука, хотелось, как угодно и кем угодно, но жить. И не в лагере издыхать, не в лесу мыкаться, а попытаться уцепиться за единственный шанс. Нас в июле в болотах крепко зажали, жрать нечего, помощи нет, связи нет, нихера нет. Чуть шевельнешься, немцы артиллерией кроют. Лежим, живые и мертвые вперемешку, трупы раздулись, вонища жуткая. Люди сходили с ума. Командир наш, генерал-майор Алавердов держаться приказал, мол помощь близка, Красная Армия перегруппируется и со дня на день выручит нас. Ага, выручили. Немцы в матюгальник орут: «Рус, сдавайся, Минск взят, Киев взят, сопротивление бесполезно». Утром просыпаешься в трупной бурде, а кругом словно белый снег навалил, листовки с самолета накиданы.