– Ноги как потерял?

– Потерял… – хмыкнул Степан. – Потерял, это когда люди добрые вернуть могут, а тут дело гиблое. Хочешь вызнать, сам у него и спроси.

   Они нарочито медленно подошли к потемневшей, осевшей в землю избе с грязными, подслеповатыми окнами. Жил староста не богато. Чувствовалось отсутствие женской руки. Забор покосился, на неметеном дворе валялись битые горшки и тряпье. Свиное корыто рассохлось, пустив ветвистые трещины. Сарай для скотины наполовину разобран и перепилен в дрова, сложенные неаккуратной, расползшейся с боку поленницей. Видимо, немцы кадры не балуют. Хозяин шумно умывался перед крыльцом, малец, закусив губу и шмыгая носом, поливал батьке из обшарпанного эмалированного ведра.

– Ему можно доверять? – шепотом спросил Зотов.

– Об эту пору и брату нельзя доверять, – Шестаков пнул холмик нарытый кротом. – А Васятка человек надежный, проверенный. Ему главное что? Спокойствие в округе и благодать, потому одинаково встречает и немцев, и партизан. Проблем не ищет, тем и живет. Ты не смотри на неприветливость и взгляды косые. Он по зиме двух раненых партизан укрывал, золотой мужик.

   «Золотой мужик» утерся грязнущим полотенцем и ловко заполз на инвалидную тележку самодельного производства, с толстыми, деревянными колесами.

– Ну поехали, – староста оттолкнулся короткими палками и неожиданно резво рванул со двора. «Руки у него, наверное, удивительно сильные» – залезла Зотову в голову неуместная мысль. Сынишка помчался за батькой, отсверкивая прохудившимися на жопе штанами.

   Верхние Новоселки произвели гнетущее впечатление. Дома через один стояли заброшенные, густо обросшие крапивой, лебедой и терновником. Не мычали коровы, не возились свиньи в хлевах, только редкие собаки остервенело брехали, подсовывая под калитки узкие морды. У колодца в центре деревни ни единой души, люди, словно повымерли. Изредка за окнами мелькали белые лица, да следом увязалась стайка любопытно чирикающих детей. Древний, морщинистый, как кора дуба, дед, греющий кости на завалинке, проводил долгим, задумчивым взглядом сквозь густые, седющие брови.

   Староста подкатил к почерневшей от времени избе-пятистенку, раскорячившейся почти на самой околице, за которой открывалось непаханное, заросшее сорными травами поле и грунтовая дорога, петлей уводящая вдаль. В глубине двора, под зеленеющими яблонями, немолодаяженщина полоскала белье в огромной лохани. На натянутых веревках развешены простыни. Рядом прыгала девчонка лет девяти, таская воду, заведуя прищепками и попутно ловя разлетающиеся мыльные пузыри.

– Матрена, эт я, Василий! Люди к тебе тута пришли, принимай, – прокричал староста.

   Женщина шмякнула тряпку в лохань, выпрямилась и убрала смолистую прядь со лба тыльной стороной ладони. На вид около сорока, она еще сохранила остатки былой, яростной красоты. Лицо широкое, скуластое, глаза глубокие, словно омуты, чуть раскосые, холодные и настороженные.  Одета в намокшую от воды и пота рубаху, подчеркивающую большую, тяжелую грудь и коричневую, в синюю полосу юбку с подоткнутыми полами, открывающими сильные икры.

– Верка, открой, – велела женщина. Девочка припустила бегом, вежливо брякнула: «Здрасьте, дядечки» и отодвинула неприметный засов.

– Бог в помощь! – поприветствовал староста. Трехцветная кошка, валяющаяся кверху розовым пузом с набухшими сосками, предусмотрительно шмыгнула в заросли красной смородины. Маленький, едва прозревший котенок волоком протащился за мамкиной сиськой, шмякнулся в траву и душераздирающе заорал.