— И ты пошел искать?

— Конечно. Мне вперед немного заплатили, а какая разница, обычных оборотней стрелять или такого? Я подумал — вдруг вожак? Тогда стая разбежится, полегче станет…

— У них не бывает вожаков. Оборотни все одиночки… если только пара не сойдется, но это… — Люта развела руками, но Айлан понял.

Какая там любовь, если назавтра надо разбегаться по деревушкам и крохотным селениям и молить всех богов, чтобы не заметили…

— А как же этот? Черный?

— Он пришел откуда-то издалека, так я поняла по его песням. Зачем — не знаю. Почему — тем более. Может, прогнали, может, луна позвала…

Люта надолго замолчала.

— Ты сама-то… как? — выговорил наконец Айлан.

— Так вышло… — она опустила голову.

— Скажи! Я же чужой, я уйду и…

— А откуда я знаю, что ты завтра в деревне всем не растреплешь, кто я такая? — неожиданно ответила Люта, и ему показалось, будто у нее на загривке встопорщилась шерсть.

— За чем бы мне?

— Да ни за чем. Выпьешь — слова сами потекут, — явно повторила она чужие слова.

— Не пью я. Местное — никогда не пью, — поправился Айлан и показал фляжку. — Вот это все, что при мне. Глотнул, да, но…

— А раз так, ни к чему тебе знать, что и как, — отрезала Люта и встала. — Уходи.

— Что, прямо сейчас?

— Утром уходи. Шкуру забери — хочешь, продай, хочешь, себе возьми. Не нужна мне во дворе эта падаль!

Она захлопнула свою дверь, задвинула засов, осела на пол. Не заплакала — плакать Люта умела только по-волчьи, но луна уже угасла. Еще тревожила, но не звала за собой, и ничего не вышло, только жалобный скулеж.

Никак не получалось осознать, что отца больше нет, но по всему так выходило — свежая могила, чужак в доме, а еще — ружье в руке. От него остро пахло металлом и свежей смазкой.

«Мне придется выйти к людям, — повторила про себя Люта. — Дичи настреляю или так наловлю, проживу. Жалко, капусту и всякий там горох растить не умею. Мама не успела научить…»

Ей было всего ничего, когда родители подались на ярмарку. Отец всякий год проклинал этот день, а Люта не могла понять, почему. Если б не они, тот самый набросился бы на других людей. Разве мог ее отец настолько их не любить, чтобы желать им такой участи?

Тан не мог ответить на ее вопрос. Говорил лишь: ехали мирно, а потом лошадь вдруг встала, всхрапывая от ужаса. Спасибо, не понесла…

Перед ними был он. Тот самый.

У Тана тогда не было ружья, только топор да дубина, и того самого он принял за взбесившегося пса и старался не подпускать близко. Не вышло — мерзкая тварь поднырнула под брюхом остолбеневшей лошади, выскочила из-под телеги и кинулась на мать Люты. Та отбивалась, но что толку? Все, что она могла, — закрыть собой ребенка, и то зверь располосовал девочке лицо…

Описывать долго, а минуло всего ничего до той минуты, как Тан всадил топор в бедро твари. Не убил, но покалечил — хромал тот самый теперь знатно! И удрал обратно в лес…

Тан тогда бил лошадь, как никогда прежде, чтобы очухалась, стронулась с места и развернулась, заставил ее взять в галоп, чуть не разбил телегу, но жену все равно живой не довез — истекла кровью. Люта выжила, только шрам остался, да еще говорить почти разучилась — наверно, от испуга.