— А ткань? — упрямо спросила Люта.

— Всё вместе посчитаем, — ответила лавочница и чуть не силой вытолкала ее на улицу.

Люта посмотрела по сторонам. Вот, значит, как живут люди… Нет, лучше уж на горе — там чисто. Только никто не живет, и мальчишки не бегают стайками, не запускают кораблики в лужах нечистот…

Она поправила двустволку за плечом и направилась обратно в оружейную лавку. И огорошила хозяина словами:

— Я принесла деньги! Дай мне дроби, а еще…

Это «а еще» затянулось надолго, но из лавки Люта вышла со всем, что ей было нужно, а еще с хорошим ножом. Хозяин уверял, что это дрянь, а не нож, но разве она не чуяла? Может, некрасивый, корявый какой-то, но он был точно Люте по руке. Глотку перерезать сгодится, все равно, кому, а что еще нужно?

Когда она вернулась к Трюдде, осел уже стоял нагруженный всяким-разным, а почуяв Люту, испуганно закричал.

— Неужто понимает — лезть ему на самую верхотуру? — лавочница обняла большую голову, мягкие уши, подула на морду, и осел успокоился, затопотал у входа в лавку.

— Это вот Эльви, — указала Трюдда на едва заметную, словно тень, стройную женщину. — Шьет, чего пожелаешь. Ну, ясное дело, не сию минуту, дня два-три ей нужно.

— Позволь-ка, обмерю, — негромко сказала Эльви и словно обвилась вокруг Люты. — Да, тут крой непростой…

— Погоди… — перебила Трюдда и обратилась уже к Люте: — Скажи, что тебе надо?

— Такое, чтоб по лесу ходить: рубахи вроде мужских, штаны… Я могу отцовские перешить, но они уже… совсем старые, — опустила голову Люта. — Год выдержат, на второй я заплатки поставлю, а там…

— Молчи лучше!

— Платье для праздника у меня есть. Мамино, — сказала зачем-то Люта. — Ушью. Оно не такое, как у вас носят, но вдруг не прогонят, если приду?

— Я им прогоню! — рявкнула Трюдда. — Обувку бы тебе еще…

— Зачем?

— Ну… летом-то тепло, а зимой ты отцовские сапоги станешь донашивать? Ладно куртку, подпоясала потуже — и хорошо, но они-то тебе небось велики вдвое!

Люта чуть не взвыла — сколько же всего нужно людям! Не холодно ей босиком на снегу, не холодно!

Вслух же сказала:

— Деньги лучше поберечь. Я как шкур добуду по осени, тогда и приду. Сапоги же стачать не очень долго? Мне же самые простые нужны, лишь бы прочные. И… пускай деньги будут у вас, госпожа Трюдда. У вас никто не отберет.

— А… кха… Да, никто не отберет! — согласилась та. — Иди, а то темнеет уже!

— А осел? Я его напою, только не знаю, чем кормить.

— Отпусти, сам домой придет. Иди, девочка, иди…

Они с Эльви долго смотрели вслед уходяшей Люте, потом переглянулись и пошли в дом, где уже кипел на огне котелок.

— Странная какая, — сказала Эльви, отпив горячего травяного отвара.

— Ничего не странная! — Трюдда выпрямилась и посмотрела на нее с высоты своего роста. Помолчала и добавила: — Надеюсь, осел и впрямь вернется…

* * *

Осел вернулся.

О дочке старого Тана говорили недолго: живет себе на горе и пусть живет, там место ничейное. Вернее, кто-то когда-то обитал, а зачем туда залез — даже самые старые старики не вспомнят. Наверно, такой же охотник — домишко-то крохотный, только на зимовку годится.