Сабрине потребовалось несколько лет, чтобы установить, что Ардулонский страшила не более чем плод воображения ее матери — равно как и вымышленная страна Ардулон, откуда страшила якобы был родом. Впрочем, даже поступив в школу и не обнаружив на висевшей в классе географической карте никаких признаков этой мифической страны, Сабрина продолжала исправно убирать свою комнату — на тот случай, если составители карты ошиблись и населенный страшилами Ардулон все-таки существует.

Разоблачив со временем фантазии матери, Сабрина приступила к развенчанию других семейных мифов — о том, в частности, что ей предстоит стать королевой красоты и обзавестись многочисленными поклонниками. Это было нетрудно сделать, поскольку красавицей она себя не считала, а поклонников в начальных классах у нее не было вовсе. Стреляться же из-за женщин на пистолетах мужчины прекратили еще в прошлом веке, и увидеть подобное можно было теперь разве что в кино, в частности, в обожаемых ее отцом вестернах. Что же до перевоплощавшихся в ночные тени людоедов, о которых вдохновенно повествовал ее старший брат, сделавший себе впоследствии имя на написании ужастиков, то она перестала в них верить, как только прочитала в энциклопедии статью о том, что привидений не бывает.

Домашние считали ее ребенком доверчивым и легковерным и скармливали ей всевозможные байки, важно именуя их художественным вымыслом. Сабрина не могла отделаться от мысли, что домочадцы без конца ей лгут, и это приводило ее в ярость. Но время шло, она свыклась с их привычкой вечно все преувеличивать, говорить загадками и фантазировать, и примирилась с этим. Что ни говори, но это были самые близкие ей люди. Возможно, они отличались излишней эксцентричностью, но с этим она ничего не могла поделать. Аманда Мунро не была бы Амандой Мунро, если бы большую часть дня не грезила о других мирах. Гебхарт Мунро тоже не был бы самим собой, если бы не носил клетчатой рубашки, шляпы с загнутыми полями и сапог со шпорами. Что же до братца, который по странной прихоти судьбы обладал удивительно привлекательной внешностью, то он всегда был сущим дьяволом, и, по мнению Сабрины, писать ужастики ему было просто на роду написано.

Без бунта, однако, не обошлось. Игнорируя экстравагантные привычки своих родственников, Сабрина решила жить просто и без всяких выкрутасов. Она смотрела по телевизору новости, изучала в колледже историю и одевалась модно, но скромно. Писала же она исключительно очерки. Ей нравилось думать, что в ее творчестве нет места вымыслу и оно связано с жизнью реальных людей. Кроме того, она взяла себе за правило никогда не врать.

Но правила, как известно, существуют для того, чтобы их нарушать — особенно когда для этого имеется веская причина. Вот почему Сабрина, не видя особого греха в том, что совершил Дерек, старалась думать о нем, как о добром друге. Она испытывала к нему сильное влечение, хотя и знала, что между ними никаких отношений, кроме дружеских, быть не может. В определенном смысле она даже была благодарна ему за ту отчужденность, которую он продемонстрировал в момент их расставания. Так оно даже лучше. Если бы он позволил ей вновь окунуться в его тепло, бог знает, куда это могло бы ее завести.

Так говорила рациональная часть ее существа.

Она едва успела войти в квартиру, отпустить Пам, переодеться и заглянуть в комнату сына, как зазвонил телефон. Домоправительница миссис Хоскинс подняла трубку и, узнав, кто говорит, сразу же передала ее хозяйке.

— Где ты была, Сабрина? — строгим голосом спросил Николас. — Я звоню тебе уже третий раз.

— Извини, — сразу почувствовав себя виноватой, пробормотала Сабрина.