Это откровенное заявление наводило на мысль, что его, Дерека, особой интересуются — и весьма. Но хотя Дереку было и лестно, он продолжал хранить молчание.

Сабрина же раздумывала над тем, не перешла ли она в разговоре с Дереком известные рамки, не обидела ли его, сама того не желая. Стремясь загладить свои прегрешения, как реальные, так и мнимые, она торопливо произнесла:

— В последнее время вся моя жизнь вертится вокруг Ники. Я стала унылой, скучной женщиной с ограниченным кругозором. Так что вы не единственный в этом мире, кого обстоятельства приковали к одному месту. Считайте, что я, вызывая вас на разговор, хочу обменяться с вами опытом.

— Ваша клетка не запирается. Вы можете в любое время ее открыть и выйти на свободу.

— Сказано человеком, который плохо представляет себе, что значит быть матерью больного ребенка.

Дерек не нашелся что ответить, и они замолчали.

Сабрина посмотрела на него, а потом отвела взгляд. Лицо Дерека стало угрюмым.

Он опять превратился в человека из другого мира. Из мира преступников, уголовников и убийц. Его черты вновь обрели твердость камня, а у глаз появился стальной оттенок — такой же, как у решеток в комнате для свиданий.

Молчание стало затягиваться. Поскольку Дерек по-прежнему сидел неподвижно, как статуя, она стала смотреть по сторонам. Один из посетителей поднялся с места и направился к выходу, и Сабрина задалась вопросом, уж не пора ли ей самой сделать то же самое. В том случае, если Дерек устал от ее болтовни и не хочет с ней разговаривать, ей ничего не остается, как…

— Разница между тюрьмой строгого режима и той, где я сейчас нахожусь, — неожиданно сказал Дерек, будто пробуждаясь ото сна, — заключается в том, что в первой решетки толще, запоры крепче, распорядок дня более строгий, и перекличку там проводят значительно чаще. Если бы мы разговаривали в тюрьме строгого режима, нас отделяли бы друг от друга стальные прутья или пуленепробиваемое стекло. Посещения там сведены к минимуму, а по ночам в камерах устраивают обыски.

Сабрина видела, как изменилось его лицо, потемнели глаза, а на лбу выступили крохотные бисеринки пота. Когда он говорил, его губы кривились от отвращения, а ноздри раздувались, жадно втягивая воздух.

Сомнений не было: Дерек жил в атмосфере вечного страха и ненависти, злобы и насилия — как подавленного, так и неприкрытого. А чтобы выжить в этом жестоком мире, необходимо было стать полноправным членом обитавшего в стенах тюрьмы сообщества. И Дерек им стал.

Сабрине было неприятно это осознавать. Она помнила Дерека другим — спокойным, вдумчивым, способным на сочувствие. Она верила, что все эти качества остались при нем, только были глубоко запрятаны в его душе — как говорится, до лучших времен.

— Мне кажется, — сказала Сабрина, — что пребывание в этих стенах дается вам куда тяжелее, чем другим заключенным.

— Это почему же? — спросил он.

— Все дело в контрасте между той жизнью, которую вы ли до тюрьмы, и этой — ужасной, ни в чем не похожей на прежнюю. Мне, к примеру, трудно даже себе представить, что вы можете испытывать чувство беспомощности.

Сабрина дала ему минуту на то, чтобы он процолжил свой рассказ. Поскольку продолжения не последовало, она спросила:

— Не хотите больше говорить?

Дерек покачал головой.

— Вам есть что сказать, это несомненно. Но если бы вы могли все это записать…

— Я не умею писать.

— Как я только об этом не подумала? Вы — неграмотный репортер, — насмешливо сказала она.