В плите потрескивает огонь. На огне котел. Кристина и Карл завертывают куриные яйца в лоскуты. В лоскутах березовые листья и луковая шелуха — скорлупа от них получается красивая, пестрая.

Кристина вылавливает поварешкой яйца из кипящей воды. Одно выскальзывает из истертой поварешки на плиту, железо шипит, взлетает пар.

— Ой же ты, дрянь! — жалобно восклицает Кристина. — Разбилось! Я-то хотела тебе его отдать.

Карл усмехается.

— Не беда…

Он разворачивает яйцо из тряпки и смотрит. Оно в пятнах, желтовато-зеленое от березовых листьев. Напоминает березовую рощу и дождь, шуршащий в листьях. Зеленый дождь на яйце.

— Съешь его, оно дает силу, — говорит Кристина. — Здесь их много.

Яйцо и пальмовая ветвь по дороге на Иерусалим, думает Карл.

— Яйцо и пальмовая ветвь в снежный день, — нечаянно повторяет он громко.

— Что ты сказал? — спрашивает мать.

— Да так, — рассеянно улыбается сын. — Пришла в голову одна мысль… Иисус ехал на ослице в Иерусалим.

Кристина перекладывает яйца поварешкой в миску.

— Это было в вербное воскресенье. Нынче вербное воскресенье очень вьюжное… Не знаю, стоит ли в такую слякоть идти в церковь.

Карл вяло катает в руке яйцо, без малейшего желания его съесть. Он встает, надевает пальто и говорит, что выйдет пройтись.

Погода туманная и сырая. Липы на дворе стали большими, тяжелыми, почернели. Трактир и волостной дом на перекрестке — будто лежащие и жующие жвачку коровы. С крыш капает, хотя снега на них не видно. Или, может, капель доносится из-под снега, с поля, с небес?

Скворцы посвистывают что есть мочи из своих скворечников; вечная изначальная сила подгоняет их.

Да, именно в такой день отнимают плоть и взамен одаривают духом.

Яйцо и пальмовая ветвь — оба вечнозеленые.

Карл выходит из ворот, идет мимо лавки, откуда пахнет кожей и дегтем, поворачивает на дорогу в Соонурме. Все больше и больше обнажается темное безжизненное лоно земли, дорога раскисшая, грязная. Когда он ступает в сторону от дороги, в снег, след его заплывает водой.

Его глаза блестят, он ощущает в себе силу, как будто в нем пробегает порыв ветра.

— Яйцо и пальмовая ветвь в стуже мне как надежда остается, — взволнованно бормочет он.

Сквозь мглистый день светится слово, рождаемое самой природой и оживающее в душе.

— «Дремотное солнце весны настороже…»

Мокрый снег хлюпает под ногами, но Карл ничего не замечает. Он разговаривает с солнцем, которое там, вдалеке, за туманными лесами и за ночью, однако он видит его перед собой — извечно отрадное, бодрящее, сказочное.

Солнце — как пунцовое колесо самопрялки, оно кружится, и не видно спиц.

Солнце — как пила.

Как огненный шар, что со страшной силой вгрызается в тысячелетний лед, так что осколки летят в глаза.

«Через вьюжные ночи, сквозь дебри лесов, мимо трактира и школы колесо вертится, и это как праздник, что лед растапливает в сердце…»

Рифма плоха. В стихах, которые печатаются в «Олевике» и в «Постимеэсе», рифмы гораздо лучше.

«Что принесет мне наступающая весна? — думает он. — Семинария будет закончена, я стану учителем, меня выпустят.