— …Она так и не разъяснила своих отношений с Богом, но хотела быть похороненной здесь. Почему? Мне никак этого не понять. «Наш разум действует, не спрашивая нас» — так, кажется, у Скеллета.

— Может, вернемся домой автобусом?

— Да, пожалуй… Странно — сейчас почему-то туго с надгробиями. Это вот — видишь? — я сделал сам. Как он тебе?

— Вполне.

— Может, лучше было написать «Э. Лавиния»? Про «Элизабет» даже она частенько забывала.

— Так тоже ничего, папа.

— Ну, я рад, что тебе понравилось.

Вот так окончилась ее жизнь — под холмом, подтачиваемым грунтовыми водами, в этом обмене пустыми фразами между ее мужем и сыном. Уходя, Буш знал: ни он, ни отец никогда больше сюда не вернутся.

— Как все это бессмысленно, верно? Кем она была? Я не знаю. И ты не знаешь. В чем же тогда суть и смысл прожитой ею жизни? Может, в той точке на линейке с делениями с отметкой «шесть лет»? Раз так, выходит, ее жизненный путь шел не в гору, а под уклон; раз так, ей стоило бы прожить жизнь в обратном направлении: исцелиться от рака, снова стать молодой и вновь обрести свою наивную детскую веру!

Буш внезапно опомнился и оборвал свой монолог — он и не сразу осознал, что говорит вслух. К счастью, отец не отпустил никаких замечаний; они просто молча пошли прочь от могилы.

— Мы не задавались подобными вопросами, когда решили пожениться, — наконец еле слышно проговорил отец.

— Извини. Я просто идиот…

— Ты был смыслом ее жизни — так же как и я.

— Ерунда. Неужели назначение человечества — воспроизводиться и воспитывать следующие поколения?

Отец быстро зашагал вниз по холму.

Был серый стылый денек; дом так и напитался сыростью. Они более чем скромно пообедали: жареная картошка с солью, но и такой обед влетал ныне в кругленькую сумму. Отобедав, Буш уселся в приемной и раскрыл первый попавшийся пожелтевший журнал, выуженный из стопки.

Разрозненные строки — первые, бросившиеся в глаза — постепенно сложились в его мозгу в цельную картину происходящего. Весь маршрут своей жизни он проехал транзитным пассажиром — в дороге ссорился, мирился, вел случайные беседы, писал картины, нигде не застревая надолго. Так и случилось, что все глобальные события происходили где-то там, за пределами станционных строений, где ему никогда не приходилось бывать.

Теперь, остановившись и призадумавшись, он многому начал находить объяснение. К примеру, вспышка викторианомании в начале века оказалась естественной реакцией на всеподавляющий поршень технического прогресса. Правда, викторианские печальные фонари — слабые искорки протеста — вскоре угасли; но на смену этим причудам быстро явились другие.

Развлечение, уготованное загнанным усталым людям к началу семидесятых годов двадцать первого столетия, превзошло, однако, все раньше слышанное, виденное и опробованное. Первые Странствия Духа вызвали небывалый взрыв всеобщей ностальгии. И вскоре самые развитые цивилизации мира поменяли ориентацию, обратившись от будущего к прошлому, к далекому доисторическому прошлому, в которое (почему — так и осталось загадкой для многих) легче всего было попасть. И очередное поколение целиком и полностью посвятило себя паническому бегству от своего собственного времени.

А последствия оказались много страшнее, чем могло предвидеть (но, как всегда, не дало себе труда) беззаботное человечество. Удар был нанесен по всем сферам людской деятельности, и, пораженные этим ударом, на глазах обратились в руины торговля, промышленность, философия, культура…

На фоне назревающего мирового кризиса один Институт Уинлока расцвел пышным цветом.