Привычные хлопоты заглушали тревогу. А спустя сто шестьдесят один день после рейда на антарктическую базу один из ассистентов Шри, занимающийся поиском данных, нашел на известном научном интернет-форуме анонимный комментарий: «Я надеюсь, вы продолжите просвещать нас своей замечательной и вдохновляющей работой». Это послание содержалось в списке условных экстренных кодов, обговоренных Шри и Альдером, и значило, что Альдер жив и в безопасности.

Остаток дня Шри была на седьмом небе. Господи, Альдера не убили во время рейда! Неизвестно, с кем он, где он, как удрал с Антарктиды, что хочет делать, но главное – он жив, ему ничто не грозит, раз уж он осмелился выйти в сеть и оставить послание. Конечно, нельзя писать ответ или вообще хоть как-то реагировать на новость. Когда Альдер будет готов, он выйдет на связь сам. Он храбрый, умный, предприимчивый. Он скроется от властей, найдет способ призвать сторонников, отстроить исследовательскую базу.

А тем временем Берри переехал из Парижа в Камелот на Мимасе и организовал другой клуб, на этот раз с командой молодых дальних. Новое поколение, созревшее после войны и не сумевшее отправиться в обычное путешествие из-за ограничений альянса, не находило себе покоя – словно птицы, запертые в клетках, когда приближается время лететь на юг. Тревога и фрустрация выливались в протест – от мелкого вандализма и отказа выполнять свои обязанности до антиправительственных текстов и рисунков и постоянно увеличивающегося приема психотропных наркотиков. Некоторые даже пытались обосновать свое поведение неуклюже оформленной нигилистической философской доктриной, основанной на ситуационизме двадцатого столетия и нескольких разновидностях анархизма. Берри и его новые друзья организовали клуб в свободной зоне Камелота и собирали там адептов и приверженцев новой доктрины. Они верили в полное вымирание социальной иерархии, в оценку всего по содержанию, а не по категориальной принадлежности, в метафорический анализ всего и вся, от языка до культурной идентичности, с помощью набора изобретенных математических и педагогических формальных языков. Во всем этом отчетливо ощущалась игра, насмешка, вызов. Если оборвать все связи, классифицировать любое явление и вещь только по сиюминутной ценности, жизнь потеряет всякий смысл. Любое явление, включая и саму доктрину, представляется в лучшем случае причудливой забавой или шуткой. Но Берри воспринял доктрину и ее выводы очень серьезно. Он верил в то, что клубные ритуалы: мерный рокот первобытных ритмов, дикие хаотичные танцы, сложные светомузыкальные шоу, психотропы, активизирующие выделение серотонина и создающие подобие так называемого океанского настроения, когда чувствуешь, как твое «я» растворяется в окружающем, – нечто большее, чем просто способ ненадолго убежать от опостылевшей действительности. Берри считал, что игра химии и музыки – это настоящее религиозное просветление, трансцендентный экстаз, приближающий к богу.

Из-за этого Шри рассорилась с сыном. Она предложила воссоздать такое же состояние при помощи магнитно-резонансной томографии с обратной связью, специально сконструированных вирусов и прочих процедур, манипулирующих информационными каналами мозга. Шри сказала, что это поможет ему справляться с перепадами настроения, а Берри ответил, что она пытается превратить его в покорного зомби. Спор пошел на высоких тонах, с взаимными оскорблениями. Тогда Берри сидел уже на целой батарее психотропных. После ссоры они перестали общаться.

Шри занялась работой. Ничего другого не оставалось. Работа составляла ее суть, была неотъемлемой частью. Время шло, новых известий от Альдера не появилось.

Когда миновал год с небольшим после рейда на антарктическую базу, симпатизирующий Шри офицер с Титана сообщил, что отыскалось убежище Авернус.

Шри в тот же день вылетела с Дионы на Титан. Она не позаботилась о разрешении от Эуклидеса Пейшоту или о военном транспорте.