Тогда донья Флор, взяв ее за руку, произнесла то слово, которое донье Мерседес было так отрадно слышать:

— Пойдемте, мама!

И женщины ушли в комнату доньи Мерседес.

Чтобы, насколько возможно, смягчить тягостный рассказ, донья Флор опустилась на колени перед матерью Фернандо, прильнула к ней и, глядя ей в глаза, сжав ее руки, поведала со своей обычной чуткостью и сердечностью обо всем, что приключилось с нею и отцом в харчевне «У мавританского короля».

Мерседес слушала затаив дыхание, с полуоткрытым ртом, вздрагивая при каждом слове, то ужасаясь, то радуясь, то радуясь, то ужасаясь, возносила Богу бесконечную благодарность, когда узнала, что грозный Сальтеадор, о котором ей так часто говорили, не зная, что это ее сын, как о кровожадном, безжалостном убийце, оказался добрым и милосердным по отношению к дону Иньиго и его дочери.

С этого мгновения в сердце Мерседес зародилась нежная любовь к донье Флор, ведь любовь матери — это чудесная неистощимая сокровищница, ибо, отдав сыну всю свою любовь, она готова любить и тех, кто его любит.

И донья Флор, радостная, полная нежности к матери Фернандо, провела вечер, склонив голову на плечо доньи Мерседес, словно на плечо родной матери, а в это время два старых друга прохаживались по аллее перед домом, и вели серьезную беседу о том, что принесет Испании юный король с рыжими волосами и русой бородой, столь мало похожий на своих предшественников — королей кастильских и арагонских.

XXI

ПОЛЕ БИТВЫ

Пока старые друзья вели беседу, а донья Мерседес и донья Флор молча улыбались друг другу, что было выразительнее самых красноречивых слов, Хинеста, как мы уже упомянули в начале предыдущей главы, шла по горным кручам.

В четверти мили от харчевни «У мавританского короля» путь ей преградили солдаты.

Впрочем, на этот раз она скорее искала их, а не избегала.

— Э, да ведь это красотка с козочкой! — закричали солдаты, увидев ее.

Девушка подошла к офицеру и сказала:

— Сеньор капитан, прочтите-ка эту бумагу.

То был приказ, подписанный доном Карлосом, за его печатью, — о свободе передвижения Сальтеадора.

— Ну и дела! — буркнул офицер. — Чего ради тогда сожгли лес на семи-восьми льё и погубили четырех моих парней!

Затем офицер снова прочитал приказ, будто не поверив своим глазам, и обратился к девушке, принимая ее за обычную цыганку:

— Ты что же, берешься отнести бумагу туда, в его убежище?

— Берусь, — отвечала она.

— Что ж, ступай!

И Хинеста быстро пошла прочь.

— Вот тебе мой совет, — крикнул он ей вдогонку, — сразу скажи ему, кто ты и с какой пришла вестью, а то, пожалуй, он встретит тебя так же, как встретил моих солдат!

— О, мне бояться нечего, он меня знает, — ответила Хинеста.

— Клянусь святым Иаковом, вряд ли стоит хвастаться таким знакомством, красотка!

И офицер, махнув рукой, разрешил ей продолжать путь.

Хинеста была уже далеко.

Она шла к пожарищу, окутанному дымом, той же дорогой, которая вывела ее из пылающего леса, держась усеянного камнями русла бурлящего потока.

Вскоре она оказалась у водопада.

Козочка, бежавшая впереди, вдруг испугалась чего-то и попятилась.

Хинеста подошла ближе.

Ее глаза, привыкшие к темноте, почти так же хорошо видели ночью, как и днем, и теперь она различала во мраке чей-то труп.

То было тело первого солдата, упавшего в пропасть.

Девушка метнулась вправо, но споткнулась о труп второго солдата.

Она бросилась вперед, и ей пришлось перешагнуть через труп третьего.

Она не могла ни о чем спросить у смерти; но само это гробовое молчание сказало ей о том, что здесь произошла схватка, и схватка жестокая.