Хинеста, сама легкая, как облачко, затерялась между ними.

На рассвете девушка в накидке, скрывавшей ее лицо от прохожих, появилась на площади Виварамбла, постучала в дверь дома дона Руиса и попросила проводить ее к донье Флор.

Донья Флор, обрадованная добрыми вестями, которые дон Иньиго принес вечером, встретила Хинесту так, как принимают даже незнакомых, когда на сердце радость.

А когда на сердце радость, то лица подобны окнам дома, освещенного изнутри: как бы плотно ни были задернуты занавески и затворены ставни, свет пробивается наружу.

И прохожие, заметив этот свет, останавливаются и говорят: «В этом доме живут счастливцы».

Увидев, что лицо доньи Флор сияет радостью и стало еще прекраснее, девушка чуть слышно вздохнула, но все же донья Флор услышала ее тихий вздох.

Она решила, что незнакомка пришла с какой-нибудь просьбой.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросила она.

— Да, — прошептала Хинеста.

— Подойдите ко мне и скажите, какого рода услугу я могу вам оказать?

Хинеста покачала головой.

— Я пришла, сеньора, оказать вам услугу, а не просить о ней.

— Мне? — удивилась донья Флор.

— Да, — проговорила Хинеста. — Вы говорите себе: какую услугу можно оказать дочери богатого и могущественного дона Иньиго, — ведь она молода, прекрасна и любима доном Фернандо?

Донья Флор вспыхнула, но не стала отрицать.

— Так вот, — продолжала Хинеста, — эту девушку можно осчастливить бесценным даром, без которого все другие ничего не стоят: даровать ей бумагу о помиловании того, кто ее любит.

— Но я думала, — промолвила донья Флор, — что бумагу о помиловании отнесли дону Фернандо в горы, где он скрывается.

— Дона Фернандо уже нет там, где я с ним рассталась, и я не знаю, где он, — грустно ответила Хинеста.

— Боже мой! — воскликнула, вся дрожа, донья Флор.

— Однако, — продолжала Хинеста, — я знаю, что он вне опасности.

— Ах, вот как, — радостно отозвалась донья Флор, и улыбка снова засияла на ее губах, а лицо покрылось румянцем.

— Вам я принесла это помилование; передайте ему сами.

— Помилование? — растерянно вымолвила донья Флор. — Да ведь я не знаю, где дон Фернандо. У кого я смогу это узнать? Где я его найду?

— Вы его любите и он вас любит! — сказала Хинеста.

— Не знаю, право… Верю, надеюсь, — прошептала донья Флор.

— Тогда вы наверняка найдете его, ибо он будет вас искать.

И Хинеста подала донье Флор бумагу — помилование дону Фернандо.

Она старалась скрыть свое лицо, но покрывало сбилось, когда она протянула бумагу, и донья Флор увидела ее.

— Ах, да ведь вы цыганочка из харчевни «У мавританского короля»! — воскликнула она.

— Нет, — ответила Хинеста, и одному Богу известно, сколько скорби звучало в ее голосе. — Нет, перед вами сестра Филиппа из монастыря Пресвятой Девы.

Так назывался монастырь, который выбрал дон Карлос для девушки-цыганки, — там ей надлежало, пройдя послушничество, произнести монашеский обет.

XXII

КЛЮЧ

Около полуночи донья Флор ушла с балкона в комнату, отведенную ей в доме дона Руиса.

То была, как вы помните, спальня доньи Мерседес: хозяева предоставили гостям все самое лучшее.

Почему донья Флор так поздно ушла с балкона? Почему так поздно, так небрежно закрыла жалюзи?

Что ее удерживало там до полуночи, отчего она всматривалась в темноту и прислушивалась?

Может быть, она ждала появления прекрасной звезды Геспер, что зажигается на западе?

Или прислушивалась к трелям соловья, что пел гимн ночи в зарослях олеандров, цветущих на берегах Дарро?

А может быть, глаза ее ничего не видели, уши ничего не слышали, а душа была охвачена той сладостной мечтой, что в шестнадцать лет называется любовью?

Хинеста в это время, вероятно, плакала и молилась в монастыре Пресвятой Девы.