— Предпоследняя, — уже машинально повторила Алена и со злостью плюнула: — Тьфу ты! Черт бы побрал ваш театральный мир!

— Знаешь, — Настена проникновенно посмотрела на нее, — с тех пор как ты начала увлекаться дамскими романами, ты очень изменилась. Брось их, они тебя не красят.

— Я буду вам очень признателен, если вы вспомните до мелочей все странности, которые произошли за последние несколько дней, а может быть, и раньше, но, по вашему мнению, связаны с этой… страшной трагедией, — загробным голосом закончил Горыныч и в полном молчании опустился на стул.

Пауза затянулась. Актеры начали перешептываться и явно не собирались вступать в обсуждение. Горыныч с надеждой покосился было на главного, но тут же отвернулся — тот по-прежнему находился в прострации, раскачивался из стороны в сторону с горестной миной и шевелил белыми губами.

Он снова окинул зал взглядом и спросил уже менее решительно:

— Может быть, случилось нечто странное, что известно всем?

Спустя минуту он предпринял вторую попытку расшевелить безмолвствующий зал:

— Товарищи, ведь произошло страшное и жестокое убийство. И оно явно связано со спектаклем, который вы ставите. Ну, напрягитесь.

Следствие зашло в тупик, еще не начав движение. Алена любила тетку и не могла видеть, как на ее глазах только что обретенный знакомый Таи терпит крах, поэтому встала и смело спросила собравшихся, тем не менее обращаясь к Терещенко:

— А как быть с записками?

— Записками? — встрепенулся Горыныч.

Зал тоже оживился, словно с потолка закапал кипяток. Все заерзали, зароптали — кто недовольно, кто даже саркастически, но следователь замахал на актеров руками и кивнул Алене.

Та поняла его знак и громко продолжила:

— Я знаю, что Журавлев получил, как минимум, две записки с угрозами. Платье Лины Лисицыной порезали в костюмерной и возле него также нашли записку с угрозой. А на собрании кто-то подложил череп на стол главного режиссера, а под ним нашли еще одну записку.

— Ой, ну это же просто чьи-то глупые выходки, — томно пропела Лисицына.

— Не думаю, что кто-то изрезал дорогой театральный костюм, а потом заколол известного артиста лишь для того, чтобы потом просто посмеяться, — упрямо заявила Алена. — Ведь в записке, которую отдал нам Журавлев, прямо говорилось: «Что живо, то умрет». Разве это не угроза?

— Ну и какая тут связь, — Лина оглянулась и посмотрела на Алену, как профессор на дебильную студентку. — Я тоже нашла записку в своей гримерке. — Нарочито переигрывая, она продекламировала:

Закончив, Лисицына обвела горделивым взглядом притихших коллег. Осветитель у стены громко икнул и хихикнул.

— А вот мне лично все это не кажется смешным, — Вениамин Федоров предпочел встать, чтобы подчеркнуть важность своего заявления, — я тоже нашел на своем столе послание:

И мне все это очень не нравится. Если кто-то и шутит, то шутит невероятно жестоко. Особенно учитывая сложившиеся обстоятельства.

Вениамин скорчил скорбную мину и медленно опустился на стул. В рядах осветителей послышалось робкое оживление, которое стихло, едва начавшись. А основной зал снова загудел. Обнаружилось еще пять посланий, которые тоже продекламировали. Все они являлись выдержками из «Гамлета» и имели разных адресатов. Ко всеобщему удивлению, последним от стены отлепился дворник Палыч и, гундося, сообщил, что и ему пришло похожее письмецо, но вспомнить его содержание он не может. Сказав лишь, что письмо было очень поэтичным, он закрыл глаза и нараспев проговорил: «Но тихо старость подошла, и все умчалось без следа», — потом смутился и замолк.