|
Все ее шестое, седьмое и даже восьмое чувства твердили об одном: уединение — это все, что нужно двум немолодым людям. Лина, Вадим и она сама в этой комнате совершенно лишние. Однако Терещенко, похоже, не собирался разделять ее чувства, он стоял, как столб, навытяжку, совсем по-военному, Лина же, удобно расположившись в кресле и раскинув руки по подлокотникам, пожирала его масляными глазками. Понятие приличия было ей незнакомо. Усатый Славик присел на краешек дивана и, уперев взгляд в носки своих ботинок, долго созерцал на них грязные потеки, потом вздохнул и проговорил чистым, каким-то помолодевшим голосом:
— А я ведь тебя искал. Писал с целины, но ты не отвечала, а когда вернулся в Ленинград, ну, просто землю носом рыл… — Отца перевели в Москву, мы все переехали. Да и потом, я так на тебя тогда злилась! Ведь это ты виноват в том, что я вышла замуж. — За Грунина? — Нет, — неуверенно хохотнула тетка Тая, — Грунин остался в Ленинграде. В Москве меня мама сосватала за доцента. Такой оказался зануда. В очках. Филолог. — А ты говорила, что Борис Ефремович любил петь, — ни с того ни с сего встряла Алена и сама себе шикнула. Терещенко тоже ей шикнул, и они обменялись ненавидящими взглядами. Алена в это мгновение решила, что вовсе он и не симпатичный. Да просто белобрысый урод. Однако интимность встречи была нарушена. Усатый следователь и тетка Тая враз посмотрели на нее теплыми взглядами. — Любил петь, только не умел, — по инерции продолжила тему тетка. — А это твоя дочь? — усатый кивнул на Алену. — Племянница, — улыбнулась тетка. — А… — протянул ее собеседник несколько облегченно. — Вот как раз по этому поводу, — начал было Терещенко, кивая на Алену, но усатый отмахнулся от него и снова переключился на тетку Таю: — И как дела у твоего мужа, он уже, наверное, доктор наук? — Ай ты, господи, — хохотнула та, — Славик, ты все такой же нерешительный! Ладно, чтобы не перечислять всех моих бывших мужей, законных и незаконных, скажу откровенно: теперь я одна. — Не может быть! — восхитился он. — Точно! — рассмеялась тетка Тая. Он тоже было заулыбался, но потом вдруг посерьезнел, его густые брови сошлись на переносице: — И много их у тебя было? — Да ладно вам, господин следователь, были и прошли. Какая разница-то, — Тая тоже перестала смеяться, глаза ее наполнились туманной задумчивостью. — Надо же, когда провожала тебя на вокзале, думала: никогда, даже если встречу, нипочем не заговорю. А вот теперь смотрю на тебя и радуюсь, как последняя дура! — Время лечит, — кивнул следователь. — Действительно, что было, то прошло. Так как зовут племянницу? Неужели это Наташина дочка? — он снова повернулся к Алене. Ее предположение насчет глаз оказалось абсолютно верным — они блестели, как черные маслины, только что вытащенные на свет из банки. — Алена, — представилась она. — Кстати, Алена — ваша козырная карта, — доверительно проговорила тетка Тая, всем телом подавшись в ее сторону. — Она последняя, кто общался с убитым Журавлевым. Я уже говорила вашему молодому человеку, — тут она кинула укоризненный взгляд на Вадима, — но он как-то неадекватно отреагировал. — Еще бы! — фыркнул надутый Вадим. — Вячеслав Иваныч, да ведь Алена… Тот снова прервал его жестом и пожевал губами: — Алена, Алена… уж очень это имя мне… что-то напоминает… — Правильно, — упрямо заявил Терещенко, — дело о маньяке, который убивал девушек, рекламирующих женские гигиенические средства. |
