Не было ничего удивительного в том, что она и Страффорд очень сблизились. Напротив, было бы странно, если бы самый умный мужчина и самая умная женщина английского двора не проявили друг к другу ни малейшего любопытства. Я понимала, что это неприлично, но страшно мечтала подслушать, как они в постели перемывают косточки всем придворным… а также Карлу и мне.

Я старалась убедить короля ни в коем случае не показывать подданным, что он обеспокоен происходящим в стране, и не изменять своих привычек. Он был согласен со мной и потому последовал моему совету устроить в Уайтхолле пышный новогодний бал-маскарад. Мне очень хотелось поставить какую-нибудь новую веселую пьесу и сыграть в ней главную роль. Мы потратили довольно много времени, обсуждая эту идею и, конечно же, мой наряд. Придворный композитор Льюис Ричард написал прекрасную музыку, а Иниго Джонс придумал великолепные декорации, так что мы могли быть уверенными, что праздник удастся на славу.

Этот маскарад запомнился мне в мельчайших подробностях – наверное, потому, что он оказался последним, в котором я участвовала. Как же нравилось мне горделиво расхаживать по сцене в наряде амазонки – в серебряных доспехах и в шлеме с пером!

Наступил холодный январь, и однажды Карл, только что имевший разговор со Страффордом, явился ко мне удрученным и мрачным. Мой муж, надо отдать ему должное, часто посвящал меня в государственные дела, и я изо всех сил пыталась вникнуть в них.

– Страффорд предлагает созвать парламент, – сказал король. – Нам нужны деньги на продолжение войны с Шотландией, и он говорит, что это единственная возможность получить их.

Я нахмурилась. И шотландцы, и парламент были мне одинаково ненавистны. Война означала для меня долгую разлуку с мужем, а парламент норовил при первом же удобном случае оскорбить католиков, а значит, и меня.

– Вы тоже считаете, что без этого нам не обойтись? – спросила я. – Ведь от парламента нельзя ждать ничего, кроме неприятностей.

Карл кивнул, соглашаясь. Он то и дело ссорился с палатой общин, так как не мог понять, почему какие-то торговцы или пивовары смеют навязывать ему, помазаннику Божию, свою волю. Но, похоже, сейчас у нас не было выбора, потому что деньги требовались очень и очень большие, и именно парламент мог подсказать, где их отыскать.

– Как же он мне надоел, этот парламент! – сказала я. – И почему нас никак не оставят в покое?

– И все-таки Страффорд прав, – промолвил король. – Впрочем, он всегда прав.

– Значит, вы соберете парламент? – уточнила я.

– У меня нет иного выхода, – вздохнув, ответил король.

– Ладно, только пускай он заседает не очень долго, – пробормотала я, недовольная происходящим.

На этот раз он действительно заседал совсем недолго и даже получил название «Короткого парламента». Карлу пришлось очень трудно. Он назвал мне поименно трех человек, особенно шумевших по любому поводу. Это были: Джон Пим, глава пресвитериан, непреклонный еретик, явно обладающий властью и влиянием в палате общин и резко выступающий против королевской политики в стране; Джон Гемпден, успевший даже посидеть в тюрьме за отказ платить «корабельный налог», который он посмел назвать «принудительным побором», и прославившийся этим на всю страну, и, наконец, Оливер Кромвель, родом из Хантингтона. Мне говорили, что он родственник Гемпдена, мать которого приходилась ему родной теткой. Имя Кромвеля навсегда врезалось в мою память.

Всю эту троицу Карл ненавидел и даже боялся этих людей. Они вовсе не были согласны выделять деньги на войну с Шотландией, и парламент пошел у них на поводу. Карл был в отчаянии.

Сначала я обрадовалась тому, что парламент заседал так недолго, однако потом выяснилось, что особых поводов для радости не было.