Сэр Джон кивнул и сказал, что выполнит все мои распоряжения. Леди Далкейт тоже заверила меня в своей преданности и поклялась – если понадобится – защищать мое дитя ценой собственной жизни.

Я обняла эту удивительную женщину, и мы немного всплакнули. А потом сэр Джон почтительно поцеловал мне руку.

Вот так через пятнадцать дней после рождения моей крошки я покинула ее. Я была в полном отчаянии, и сердце мое разрывалось от горя. И все же я знала, что другого выхода у меня нет.

Я дождалась наступления темноты, переоделась в платье служанки и в сопровождении лишь двух своих приближенных и духовника покинула Бедфорд-Хаус.

Мы договорились, что остальные мои люди, решившие последовать за мной, будут выбираться из дома в разное время и в такой одежде, которая сделает их неузнаваемыми. Мой верный карлик Джеффри Хадсон, который выскочил когда-то из пирога, чтобы развеселить меня, умолял теперь разрешить ему присоединиться к нам, и я не могла ему отказать. Он хорошо знал лес в окрестностях Плимута. Там была старая хижина, и Джеффри предложил всем нам встретиться около нее. Но пробираться к ней все должны были разными тропками.

Утро застало нас всего лишь в трех милях от Эксетера, и было ясно, что идти дальше при свете дня очень опасно: вокруг было множество солдат. Мы заметили какую-то полуразвалившуюся хижину. Пол ее был засыпан грязной соломой и мусором, но мы все же юркнули в эту хибарку, радуясь хоть такому убежищу. А в следующий миг послышался конский топот. Нам повезло, что мы успели скрыться: из-за поворота показался отряд неприятельских солдат, направлявшихся на помощь войскам, которые окружали Эксетер.

К нашему ужасу, солдаты остановились возле хижины, и мы могли лишь благодарить Бога за то, что в домике было так много соломы; под ней-то нам и удалось спрятаться.

Когда я услышала за окном голоса солдат, сердце у меня замерло, и мне показалось, что я сейчас задохнусь. И никогда не пугалась я так, как в тот миг, когда громко заскрипела дверь. Все мы затаили дыхание. Один из солдат вошел в домик и отшвырнул ногой какую-то ветошь.

Я молилась – про себя, горячо и торопливо, – и в тот раз молитвы мои были услышаны. Солдат сказал:

– Ничего здесь нет. Один мусор.

Потом дверь снова скрипнула, и солдат вышел из хижины.

По-прежнему затаив дыхание, мы прислушивались и ждали. Человек этот, видимо, прислонился спиной к стене домика и заговорил с другим солдатом.

– За ее поимку назначена награда в пятьдесят тысяч крон, – сказал он.

Я поняла, что речь идет обо мне.

– Я бы не отказался доставить ее в Лондон, – заметил второй солдат.

– А кто отказался бы? – удивился первый. – Пятьдесят тысяч крон – это тебе не шутка! Хорошие деньги… Да заодно избавили бы страну от папистской сучки.

Меня душила ярость. Хотелось выскочить к ним, изругать их, назвать подлыми предателями, каковыми они и были. Предателями, лжецами и клеветниками, оскорбляющими мою добродетель и мою веру. Но я сдержалась, подумав о Карле. Ради него я могла вытерпеть что угодно: холод и грязь, поношения, боль, жажду, самые тяжкие испытания… Все на свете – ради Карла!

Через некоторое время солдаты уехали, но мы не выходили из хижины, пока не сгустились сумерки; лишь тогда отправились мы дальше. Той ночью счастье сопутствовало нам, и мы благополучно добрались до лесной хижины, где должны были встретиться с моими людьми. Там, в темной чаще, ко мне присоединилось множество верных друзей. Был среди них и Джеффри Хадсон, который принес с собой Митти и еще одну из моих собачек; милый мой Джеффри не сомневался, что без них мне будет грустно и тоскливо.

Как же случается, что хорошие друзья становятся предателями?

Генри Джермин ждал меня в Пенденнис-Кастл с отрядом своих людей.