И тут вдруг придверник поставил нас в известность, что полномочные послы России и Англии явились в здание Меджлиса с не терпящей отлагательства нотой. Заседание было прервано, председатель парламента и премьер-министр вышли. Когда они вернулись, на них не было лица. Оказывается, дипломаты поспешили предупредить их о том, что в случае низложения шаха обе державы сочтут своим долгом вмешаться в дела Персии и введут войска. Нас собирались задушить, запрещая нам даже защищаться!

— Откуда такое рвение? — убито поинтересовался Баскервиль.

— Царю не нужна на его границах демократия, а слово «парламент» приводит его в бешенство.

— Но британцы-то другое дело!

— Вовсе нет. Если бы персам удалось управлять своим государством по-взрослому, самостоятельно, их примеру могли последовать индийцы! Англии осталось бы сматывать удочки. Кроме того, не забывайте о нефти. В 1901 году один британский подданный, некий Кнокс д’Арси, получил за двадцать тысяч фунтов стерлингов право эксплуатации нефтяных скважин на территории всей Персидской империи. До сих пор добыча была мизерная, но вот уже несколько недель, как обнаружены огромные залежи нефти на бахтиарских землях. Вы об этом, конечно же, слышали. Для нашей страны это могло бы явиться важным источником доходов. Я попросил парламент пересмотреть контракт с британским подданным на более выгодных для нас условиях. Большинство депутатов меня одобрило. С тех пор министр-посланник Англии перестал со мной знаться.

— А ведь именно в садах его миссии имел место бест, — задумчиво произнес я.

— Тогда англичанам казалось, что русское влияние на страну слишком велико, что от персидского пирога им достается небольшой кусок, вот они и подначивали нас протестовать, распахнули для нас двери миссии. Поговаривают, что именно они размножили снимок, компрометирующий Науса. Когда же мы одержали победу, Лондон добился от царя согласия на дележку: север Персии становился отныне зоной русского влияния, а юг — заповедными местами Англии. Стоило британцам получить желаемое, демократические ценности тотчас утратили для них притягательность, как и царь, они усмотрели в них неудобство для себя и пожелали от них избавиться.

— Но по какому праву?! — взорвался Баскервиль.

Фазель отечески улыбнулся и продолжал рассказ:

— После визита в парламент дипломатов депутаты пали духом. Будучи не в состоянии противостоять сразу такому количеству врагов, они не нашли ничего лучшего, как обрушиться на несчастного Панова. Некоторые выступающие обвинили его в Мошенничестве и анархизме, мол, единственной его целью было поссорить Персию и Россию.

Журналист явился со мной в парламент и ждал меня в приемной у входа в зал заседаний, чтобы в случае необходимости подтвердить мои слова. Депутаты потребовали его ареста и выдачи царской миссий. Поставили на голосование.

Выдать палачам человека, который действовал в наших интересах, идя против своего собственного правительства?! Ну уж нет! Я, обычно такой сдержанный, не мог этого потерпеть, вскочил на стул и как помешанный закричал: «Клянусь землей на могиле моего отца, если этого человека арестуют, я созову «сыновей Адама» и утоплю парламент в крови. Ни один из тех, кто проголосует за это предложение, не выйдет отсюда живым!» Они могли лишить меня депутатской неприкосновенности и арестовать меня. Но не посмели. Заседание перенесли. В ту же ночь я покинул столицу и отправился в свой родной город. Панов со мной, скрывается в Тебризе, дожидаясь, когда можно будет пересечь границу.

Наша беседа продолжалась всю ночь.

Рассвело, послышались первые призывы к молитве, а мы все судили-рядили, выдвигали множество гипотез и никак не могли остановиться на чем-то одном, хоть и были вконец измотаны. Первым спохватился Баскервиль: потянулся, взглянул на часы и поднялся, почесывая затылок.