Из-за этого шепота и мыслей, порожденных им, Джек иногда терял покой. Он не чувствовал себя каким‐то важным иль благословенным, каким его считала Роза, – он лишь больше ощущал себя потерянным. Мало того что не помнит ничего и головы лишился где‐то, так еще и притягивает к себе существ, которых никто другой не захотел бы видеть на своем пороге. Не то чтобы Джек сам не хотел с ними знаться, но, проснувшись однажды и отправившись проверять охотничьи силки, вдруг обнаружить, что пойманных ими кроликов уже догрызает какой‐то полуволк, и вправду было жутко. Еще через месяц некто, кто назвался гулем, каким‐то образом очутился у них в курятнике, перебив почти всех куриц, а еще через пару дней пришла семья вампиров, бегущих от охотника. Конечно, Джек никого не прогонял – заручившись одобрением Розы, он даже помог им построить рядышком дома. И так, медленно, но верно, они разошлись полукругом по всей лесной долине. Не успели Джек вместе с Розой моргнуть, как их одинокая хибара на отшибе мира обросла своей деревней, а деревня, вместе с появившейся часовенкой, рынком и ремесленниками, – мало-помалу превратилась в город. Конечно, они все еще не дотягивали до того, чтобы зваться городом, гордо вскинув подбородок, а не смущенно глядя в пол, но Роза, как всегда, смотрела в будущее – и это будущее обещало быть прекрасным.

– Может быть, я ошибаюсь. – Роза опустила руки, но не отстранилась. Джек чувствовал на шее под тыквой ее дыхание и запах лимонного тоника, которым она каждый вечер перед сном протирала веснушки на своем носу, чтобы осветлить их. А от дровяной печи на кухне до сих пор веяло теплом утреннего хлеба – и все это создавало уют в их доме, родном и милом. – Может быть, дело и вправду не в тебе, а в тех лей-линиях, о которых рассказывал мне дедушка… Или, может, нас каждый раз находят волей случая. Или же, наоборот, виновница судьба. Как бы там ни было, я все равно верю свято: останься я здесь жить одна, никакого города бы не было. Не было бы уже и меня самой.

Джек отодвинул кадку с промытыми комками масла и вытер скользкие, глянцевые пальцы о хлопковый лоскут. Доротея, хохотушка, все еще веселилась где‐то с ребятней, и их далекий смех служил напоминанием: у них и вправду получилось – и выжить, и вырастить ребенка, и создать убежище, найти друг друга. Остаться друг с другом – навсегда, как просила Роза спустя год после их знакомства, когда Джек решил уйти, чтобы больше ее не тяготить. Теперь же он сам просил ее об этом «навсегда», пускай и мысленно; каждый раз, когда поворачивался и смотрел в карие глаза, а затем отводил бронзовую прядь волос с ее круглого лица.

– Роза, я…

– Эй, соседушки! Есть кто дома?

Низкий бас за входной дверью, от которого, казалось, даже стены дома вздрогнули, – хотя Джек каждый год перед зимой укреплял их, как и чем только мог, – заставил его смущенно одернуть руку, а Розу – поправить свой передник и, роняя еще больше прядок из забранного пучка на лоб, броситься навстречу нагрянувшему некстати гостю.

– Нет-нет, не открывай! – воскликнул Джек, пожалуй, слишком громко. – Это Чарльз! Он небось опять чучело мне приволок с охоты, снова какой олень или кабан. Я уже не знаю, куда девать их!

– Чучела, конечно, жутко жуткие, – ответила Роза, озорно улыбнувшись ему через плечо, и Джек не смог понять, шутит она или говорит серьезно: – Но вдруг через сто лет они будут стоить баснословно? Так что иди и забери очередной подарок! Спрячем его в погреб к остальным, а однажды, когда у нас будет очень-очень большой дом, обустроим для всех чучел отдельную комнату.