Проложенная до городской площади асфальтированная дорога, по которой Титания ступала босиком, оставляя за собой отпечатки ног из сырой земли, теперь тоже зацвела. Колючие кущи навалились на нее по бокам, сделали узкой и непроходимой, и хотя у Титании оставалось не так много собственной пыльцы – всего несколько пальцев по-прежнему ее источали, – терн оставался ей крайне послушен. И его ветви, и феи обрушились на мертвецов в белоснежных простынях, застигнув тех врасплох; принялись рвать их, душить и терзать с упоением. Ведь мертвая плоть хоть и горька на вкус, но все же остается плотью и насыщает ничуть не хуже живой.

Так весь Неблагой двор осадил Самайнтаун.

Остановившись поодаль, Титания стерла между грудей багровую дорожку от последнего укуса, и слизнула кровь вместе с отголосками боли. Кончик пальца все еще пульсировал. Может, она и не умирала от ран так просто, как люди, но зато, как люди, долго исцелялась. И еще хуже переносила страдания, ибо создана была из неги и цветочных лепестков; ибо для обожания и поклонения она предназначалась. Как подобает Королеве, Титания стояла под покровом роя, натравив тот на врагов, и перебирала взглядом здания и автомобили на темных пустых улицах, изучала неподвижные людские силуэты, виднеющиеся на площади за спинами мертвецов и ограждениями из тыкв. Титания искала друзей да все не находила – ни по звуку, ни по запаху, ни по звериному чутью. Где же ее семья? Где Джек и Ламмас? Не опоздала ли она?

Стрелка на башенных часах громко перешагнула полночь. Титания вздохнула и поправила корону в волосах, тяжесть которой ощущалась приятно, хоть и непривычно. Ее феи уже разбили белоснежную заставу из охотников, расчистив путь вглубь площади, и она медленно, неспешно двинулась вперед.

Интересно, откуда здесь Дикая Охота? Разве не должна была она тоже сгинуть, коль сгинул тот, кто ее вел? Почему‐то все трупы, которыми полнился Самайнтаун с начала октября, и те, кого Херн собрал раньше, по-прежнему стояли здесь. Феи, однако, долго с ними не возились: за считанные минуты они раскидали укутанные в простыни тела по тротуару, вспороли их и разделали на части. Ели феи всегда быстро, нападая целым скопом, вспарывая ткань и животы заостренными зубами. Так в ночи возникла новая завеса – из пыльцы и крови. Тита прошла через нее в сопровождении фей, уже наевшихся, довольных, но опять остановилась возле ограждений, почти ступив на площадь, – оттуда наперерез ей бросились еще охотники.

– Детки, детки! – позвала Титания звонко, взмахнув рукой.

И «детки» ее тут же побросали старые кости, чтобы обглодать новые. Охотники, сплошь мертвецы, двигались вяло, неуклюже, потому стайки прытких, голодавших десятилетиями фей расправлялись с ними в считанные мгновения. Лишь одного охотника с предательски знакомой каштановой копной, что лезла клоками, как старый коврик, они никак не могли сразить и даже более того – очутились вдруг в его плену. Фей десять, а может, двадцать в обоих кулаках, зажатые меж пальцев. Шаг Титании сбился, сердце ухнуло в груди, когда раздался хруст костей, но не тех, что прежде, а маленьких и тонких. Давили ее детей, убивали ее детей, и Тита ощерилась, готовая тоже убивать.

Кто‐то ее опередил. Слезы набрались в глазах, но не скатились, и зубы, оскаленные, тоже не успели вонзиться ни в чье горло. Вместо них вонзилась стрела – просвистела в воздухе и вошла по самое оперенье в грудную клетку трупа с такой силой, что прибила его к фонарному столбу, как бабочку к пробковой доске.