|
Бесцеремонно Джек распахивал внутренние шкафы людей, торопясь управиться с городом за остаток ночи. А то, что он должен успеть управиться, шептал ему вязовый лес – та его крупица, что, как заноза, по сей день внутри жила. Не то и вправду Колесо, не то божественная суть, не то обычное безумие. Как бы там ни было, Джек хотел убить их всех – весь Самайнтаун, который сам же с Розой и построил. С таким же остервенением ребенок топчет свой песочный замок, опережая бегущий к нему прибой.
«Роза…» Проблеск – ее имя – и опять сплошь черное пятно. Пускай воспоминания теперь полностью при Джеке были, и его любовь к друзьям была, и его вина, желание город защитить, – словом, все было, чем он обзавелся за эти годы, – ничего из этого не имело больше смысла. На Жатву он призван – значит, только Жатвой должен жить. – Жатва, Жатва, Жатва! Джек смеялся, пока остальные кричали. Особенно голосистыми оказались ведьмы, которые в своем злорадстве даже не заметили, как и до них дошел черед. В конце концов, Великая Жатва косит всех без разбора. С чего бы ей делать для ведьм исключение? Только потому, что они удерживают вместе стадо, этих невинных белых овец, хотя сами при этом являются черными? Даже Ламмас подбадривал Джека, хлопал в ладоши, когда он очередную такую овцу нагонял и, как всех, отправлял к Колесу. Снова резал тела их по вертикали вместе с черными шляпами, и ни одна не успела закончить свое защитное заклинание, в котором искала спасение. Ведьмы были единственными, за кем Джеку побегать все же пришлось: как только они осознали, что Ламмас не собирается никого защищать, весь ковен бросился наутек. – Ты ведь обещал исполнить наши желания! – закричала на Ламмаса одна из ведьм, покрытая кровью своих сестер. – Обещал, – ответил он ей спокойно. – Забавно, что каждая из вас пожелала втайне от других сделаться Верховной. Поскольку Джек убил вашу Верховную первой – вон она валяется, смотрите – ее Верховенство перешло по очереди к каждой из вас, согласно вашим законам. А разве не о том, чтобы удостоиться этой чести, вы мечтали? О сроке речи не шло. – Ты, мерзавец!.. Ведьма швырялась проклятиями и ругалась на Ламмаса до тех пор, пока Джек не снес ее вопящую голову. Ведь смерть всегда быстрее – особенно в Самайн. – Жатва, Жатва, Жатва! – Давай, братец! – продолжал подначивать Ламмас. Ритуальный костер лизал его раскинутые по сторонам руки, но не сжигал, сделавшись таким же бирюзовым, как тот огонь, который Джек затушил на фитиле и который разжег в самом себе. Его блики плясали на деревянных шестах, привязанных к ним телах и белоснежных одеждах медиумов, которые прямо сейчас эти тела пытались пробудить, раскачиваясь по кругу, будто танцуя тоже. – Убей их всех! Заставь их уверовать! Вдохни новую жизнь в Колесо и нас! Джек хоть и исполнял сей наказ послушно, но тем не менее не чувствовал, чтобы Колесо дышало. Он и вовсе не ощущал его присутствия. То была смерть, и смерть он нес. А она, как известно, не способна оживлять. Потому, даже не принадлежащий сам себе, Джек оглянулся на Ламмаса и подготовленные им тела, словно и сейчас хотел его образумить, но… – Что такое, братец? – осведомился Ламмас, сложив руки на груди. – Продолжай! Людские души пели Джеку, как ансамбль, и только из Ламмаса, к которому он смог на несколько шагов приблизиться, звучала тишина. Не было в нем того, за что косой и жаждой он мог бы зацепиться. Никакой души. Пустым Ламмас был, как тыква Джека, и потому вернулся Джек к своей косьбе, не сумев обратить Жатву против брата. Ночь снова утянула его вперед, схватила за ворот бордовой толстовки из гардероба Франца и толкнула на людей. Взмах, удар и росчерк. Взмах, удар и росчерк… Джек продолжал вытаскивать души отработанными движениями: резал сначала плоть, затем – шкаф, невидимый, но крепкий, спрятанный прямо за костьми ребер и мышцами грудины. |
