Закатав рукава, смахнув со лба прямую челку и отбросив за спину черную копну, Тита принялась трудиться. Первым оказался мужчина лет сорока – совсем еще юнец по меркам Титании, видевшей, как из праха восстает Первый Человек, а затем снова становится прахом. В его сердце, как всеядный червь, сверлила дыры щемящая печаль. Та текла густой смолой, и если бы Титания подставила к его груди руку, то наверняка смогла бы набрать целую ладонь.

– Он стоял под дверью с семи утра, – прошептала Линда, дотянувшись от кассы до ее уха. – Сказал, что жена подала на развод, но ваш букет, мол, может все исправить.

И ее букет действительно мог это исправить.

– Букет сердечных извинений, – прошептала Титания, вытягивая пальцами первый стебель из узкого глиняного горшка, стоящего на стеллаже за ее спиной вместе с остальными. – Голубой гиацинт – «цветок дождя». Раскаяние и слезы. Колокольчик – скромное признание, бессмертная любовь, «я повиноваться тебе буду до конца». Морозник черный – «избавь меня от беспокойства». Травы – ветвь оливы, символ мира во все века, и синяя фиалка, что шепчет громче остальных, наперебой, все сразу: «я верен буду», «думай обо мне», «думать о тебе я буду вечно».

Там, где Титания разглаживала лепестки, шепча нужные слова, чтобы в нужном месте в нужный час они шептали то же в унисон, искрились золотые чары. Под самыми кончиками пальцев, от сердца к коже, от кожи – к отзывчивым цветам. Они вбирали чары так же жадно, как и воду. Бутоны набухали, зеленые листья становились глянцевыми, будто Тита покрывала их воском, а не любовью и сокровенным знанием.

Цветы, побывавшие в ее руках, всегда говорили громче слов и пели соловьиной трелью. Когда Титании впервые довелось побывать в человеческом мире, она сначала даже не поверила, что здешние цветы молчат и их никто не слышит. Люди не общались с ними так, как те, в чьей крови текла пыльца. А ведь они могли так много рассказать! Например, признаться в чувствах, влюбить, свести с ума от страсти. Или пронзить тоской насквозь, заставить разделить печаль и боль, измучить ревностью. А может, попросить прощения и убедить принять обратно, как тот букет, что Титания в конце концов перевязала синей лентой и укрыла фетром, прежде чем вручить мужчине в руки.

– Это точно поможет? – спросил он исступленно, прижав букет к груди.

– Обещать не могу. Но если жива еще ее любовь, хоть чуточку – непременно захочет вернуться, а коль нет, то хотя бы не будет держать зла.

– Спасибо, спасибо большое!

Следующей была старшеклассница в красном берете, и печаль тоже лилась из нее рекой. Только вот уже не своя, чужая – плач по плачу лучшей подруги, упокоившей накануне любимую бабушку. Она коротко рассказала Титании, что ей нужно было знать и не нужно, и та, не моргая, снова взялась за вазы и необработанные стебли. Некоторые цветы отзывались сами, просились к ней в руку, как послушные щенки, тычущиеся мокрыми носами, а некоторые ей приходилось убеждать. Как бы там ни было, мерцающая пыльца из-под кончиков пальцев скрепляла и те и другие вместе. Заставляла бутоны раскрываться, как под солнцем, и теплеть. Титания разбиралась с просьбами и нуждами так же быстро, как выдергивала шипы из роз, и уже спустя минуту собрала еще один букет.

– Скорбь как страх – чувство, с которым мы рождаемся, ибо скорбим по безликой тьме, от которой нас отняла жизнь, дабы однажды вернуть назад. Бархатцы – горе, «я пройду с тобой через него». Хризантема – соболезнования, погребальный дар самих богов. Несколько ветвей омелы по бокам – «ты поднимешься над трудностями, я знаю это, потому что помогу тебя поднять».