«Присматривай за ней, ладно? – попросил его Джек еще несколько лет назад, когда Франц отходил на диване в гостиной от первой встречи с Лорой, ощущая себя так, будто на него вывернули ушат помоев. – Она не такая, какой хочет казаться. Она хрупкая. Любое грубое слово ее ломает, поэтому она так мечет их сама – чтобы сломать первой».

«Да уж, прямо нежный ландыш после заморозков», – подумал Франц и тогда, и после; думал каждый раз, когда Лора снова открывала рот. Как назло, прелестный, пухлый, с маленькими розовыми губками, когда она не красила их помадой в темно-сливовый цвет. Единственное, что утешало Франца, так это то, что Джек его никогда не обманывал. Так зачем ему обманывать теперь? Тем более Джек все знает. Джек все видит… Гораздо больше, чем видят те, у кого есть голова с глазами. Сколько Франц его знал – а уже скоро они могли бы отметить второй юбилей их дружбы, Джек никогда не ошибался в людях. Если говорил не поворачиваться к кому‐то спиной, то так и надо было делать. Один раз Франц его ослушался и проснулся с тесаком между лопатками – буквально.

Вот и сейчас, в сотый раз с тех пор, как в Самайнтауне поселилась Лора, Франц напомнил себе об этом. Повторил про себя все напутствия Джека слово в слово: «Она не со зла. Она боится. Человек, которому правда плевать, не станет помогать застраивать город и заботиться о рынках, когда ей даже не платят», – но действовало плохо. Все еще чесались десны, умоляя вонзить зубы в мягкую персиковую плоть, и урчал желудок. Кажется, даже в детстве, когда им с сестрами нечего было есть, Франц не был таким голодным, как когда смотрел на Лорелею.

«Дыши, Франц. Просто дыши».

Ему не нужен был кислород на самом деле – грудная клетка вздымалась исключительно по привычке, но это и вправду успокаивало. Воздух с пряничными нотками, терпкость яблочного пунша, который разливали из термосов за сценой, и осенний хлад. Франц потеребил край своей кожаной куртки, огляделся, прислушался, принялся пересчитывать взглядом машины, проезжающие по дороге, и следить за ползущим между ними трамваем. Словом, он делал все то, что обычно делают вампиры, чтобы отвлечься от приступа жажды, не сорваться и не убить кого‐нибудь. Только ему требовалось не убить одного конкретного человека, но от этого задача почему‐то становилась лишь труднее.

Каждый раз Франц задавался вопросом, как кто‐то столь очаровательный на вид может быть таким гнилым внутри? Ведь если бы Лора просто научилась вовремя замолкать, то могла бы вить из мужчин веревки. Ну, и если бы перестала краситься, как бульварные девицы, только‐только вернувшиеся со смены, с этими ее голубыми тенями и черной подводкой. Бирюзовые глаза Лоры сами по себе выглядели невинно, а вкупе с пушистыми светлыми волосами она и вовсе могла бы сойти на ангела. Наверное, до того как она стала кромсать их до каре и красить в цвет клубничного коктейля, Лора была еще красивее. Франц фантазировал о ней время от времени и, честно говоря, не особо этого стыдился. В конце концов, хорошенькие девушки – бич каждого уважающего себя вампира, даже если язык их грязнее его ботинок после кладбища и острее обсидианового лезвия в кармане.

Франц вновь принялся перебирать его в пальцах, пока смотрел, как Лора судорожно толкает свою коляску прочь, укатываясь от него.

«Все‐таки боится», – усмехнулся он, когда она рассекла лужу, подняв себе на джинсы брызги вместо того, чтоб немного притормозить и объехать ее. Сколько бы Франц ни злился, Джек, похоже, все‐таки был прав: Лора как хищный тропический цветок. Словно… джимпи-джимпи. Плюется ядом, потому что это все, что она может. Жалкая девчонка.

– Гав-гав, – буркнул Франц, насмехаясь уже над самим собой, ведь, сдвинув на лоб кепку, он смиренно двинулся за ней по пятам.