– Таким он будет всегда, – пообещал Джек, и решительность в его голосе была такой заразительной, что даже Титания улыбнулась – а она не улыбалась никогда в принципе.

– У тебя есть план? – спросил Франц, воодушевившись, и перегнулся через стол и грязную посуду к вскочившему с кресла Джеку. – Может, подожжем то место, где Ламмас проживает? Или соберем Ральфа с его медвежьим стадом и ворвемся в Лавандовый Дом, все там обыщем? О-о, я придумал! А давайте…

– Нет, другой план. – Джек почесал тыкву возле ее крючковатого зеленого хвостика и объявил не менее решительно: – Я поужинаю с Ламмасом!

– Что? – переспросили Франц и Титания одновременно.

– В дупло, из которого жужжит, голой рукой не лезут. Тем более уже в конце недели Призрачный базар, в городе туристов валом, нельзя случайно устроить бойню. Кто знает, на что способны эти люди? Сначала я должен понять, зачем они делают то, что делают, как им это удается, почему приехали именно в Самайнтаун и… еще несколько вещей. Ламмас сам изъявил желание встретиться. – И Джек покрутил между пальцами кем‐то подкинутую им под дверь изящную визитку с малахитовым тиснением и коротким адресом. Правда, из-за его зеленых всполохов-переливов Франц никак не мог разглядеть, каким именно, сколько бы ни щурился. – С этого и начнем.

Титания кивнула, и даже Франц заставил себя промолчать. В конце концов, Джеку всегда виднее, правда? Это Джек привел Франца в Крепость, дал ему свежую одежду и помог отмыться от собственных кишок, когда тот сиганул с башни на глазах у всего города, а затем сел и разрыдался навзрыд от очередной неудачи. Это Джек дал ему работу – самую невыносимую в мире, правда, – и какой-никакой смысл того жалкого существования, что Франц влачил все эти годы. Это Джек спасал детей из рек, лесов и от голодных демонических гончих, сбивающихся в стаи на Волчью луну, и раздавал продукты тем, кто в них нуждался. Это Джек разрезал душу вампира на дюжину частей семь лет назад, вытащив ее из тела острием косы, будто обычную занозу. После такого сомневаться в Джеке казалось Францу богохульством. Сродни мысли, что солнце на небосклоне не взойдет утром и не сядет вечером.

И все‐таки Францу было неспокойно. Не чувствовал он больше безопасности в Самайнтауне, даже когда сидел возле Джека на расстоянии вытянутой руки. А может, дело было не в нем… А в том, что признавать было даже неприятнее, чем сомнения в Джеке.

«Я просто хочу наконец‐то увидеть Лору!»

Чтобы удержать эти слова внутри, во тьме, там, где им самое место, Францу пришлось до того плотно стиснуть зубы, что острые клыки чуть не проткнули ему губу.

Он растянулся на бархатной тахте и откинул голову назад, вперив в потолок остекленевший взгляд. Как бы Франц ни ненавидел кровь, то, насколько хорошо он чувствовал себя после нее, невозможно было отрицать. Озябшие кончики пальцев в пластырях наконец‐то согрелись, по лицу потек румянец, и ноющая боль в груди, где зияла рана, тоже успокоилась. Даже мышцы перестали тереть по костям, как наждачка. Франц двигался плавнее и быстрее, видел дальше, слышал больше, лучше соображал. Зрение снова стало острым, а голод – терпимым и тупым, больше не мучительно-свербящим.

К этим чувствам – силе, уверенности, удовольствию – было слишком легко привыкнуть. Они могли убедить Франца отказаться от смерти, поэтому он так и старался их избегать.