На самом деле за мягкость часто принимали его беспринципность, за безволие – осторожность и осмотрительность. Полковнику Джону Уорду, начальнику британского экспедиционного отряда, он показался похожим на тигра, “готового прыгнуть, растерзать и разорвать”, а его глаза – “скорее принадлежащими животному, чем человеку”.

Один из колчаковских офицеров определил Семенова как “умного, вернее очень хитрого человека”, но отметил, что “настоящим атаманом своей казачьей вольницы он не являлся, наоборот, эта вольница диктовала ему свои условия”. Наблюдение спорное: трудно понять, где кончалась его реальная зависимость от приближенных и начинался миф о ней. В этом мифе брала начало легенда, будто атаман, как истинный государь, окружен злыми советниками, скрывающими от него правду.

Считалось, что он не знает о творящихся его именем безобразиях. “Семенов-то сам хорош, семеновщина невыносима!” – это, – пишет генерал Сахаров, – в Забайкалье “повторялось почти всеми на все лады”. Крестьяне-старообрядцы, уходя партизанить в сопки, заявляли, что идут воевать не с Семеновым, а с семеновщиной. Точно так же мужики с молитвенным благоговением произносили имя Ленина и резали коммунистов. Тут сказались архаические модели поведения, следование традиции, в которой власть священна, и борьба ведется не с ее верховным носителем, а с чем-то от него отдельным, настолько же противоположным ему по духу, насколько внешне близким. Окружение Семенова – оборотни, завладевшие рыцарским оружием атамана, чтобы на него пала пролитая ими кровь. В действительности он быстро избыл зависимость от соратников первых месяцев своего атаманства, но, возможно, поддерживал легенду о ней как парадоксальное средство укрепления личного авторитета. Этим он отделял себя от преступлений им же созданного режима.

Его биограф писал, что с 1917 года за ним, как “за головным журавлем, без всяких компасов и астролябий указывающим верный путь в теплые страны, тянется вереница верящих и преданных ему спутников”. Под “компасами и астролябиями” разумеются идеологические установки – Семенов и вправду обходился без них. “Он вообще не идеалист”, – говорил о нем Унгерн, объединявший в этом слове понятия “идеализм” и “идейность”. Перед англичанами и американцами атаман являлся в образе демократа, покровителя дальневосточного отделения “Лиги свободы и прав человека”, японцы видели в нем олицетворение русского национального духа. Для сторонников единой и неделимой России он – сепаратист, лелеявший планы передачи Монголии российских земель за Байкалом; для позднейших русских фашистов из Харбина – масон, работавший по инструкциям французской ложи “Великий Восток” и создавший у себя в армии “жидовские части”; для следователей НКВД – фашист, еще в годы Гражданской войны носивший на погонах знак свастики.

“Семенову не хватало ни образования, ни широкого кругозора”, – писал Врангель, признаваясь, что не в состоянии понять, каким образом этот заурядный человек мог “выдвинуться на первый план Гражданской войны”. Многие видели в нем посредственность, а его сказочную карьеру объясняли случайным сплетением обстоятельств. “В нормальное время, – заметил эмигрантский историк Балакшин, – он вышел бы в отставку в чине генерал-майора и доживал век в почете и уважении своих станичников, но судьба избрала для него другой путь”. Далее перечисляются его звания и титулы: “генерал-лейтенант в 30 лет, верховный главнокомандующий и глава Белого движения”, “равный среди монгольских князей” и прочее.