Иоанн Антонович с легкостью смахнул слезу и улыбнулся. Митволь же ощутил, как камень, который уже давно был привязан к шее русского бойца, рассыпался в труху. Стало настолько легко, что Иван Кириллович поймал себя на мысли, что может летать.

— Пошли! Для тебя все только начинается! — мальчик рассмеялся и повел грешника-Митволя в пустоту.

Петербург

7 ноября 1762 года..

— Этот праздник со слезами на глазах, — пробормотал я, наблюдая за тем, как с криками «Ура» в атаку устремилась одна группа актеров чтобы столкнуться с другой, но переодетой в английские и французские мундиры.

— Что? — спросила сидящая рядом Екатерина.

— Это горечь, Катя, сожаление по неправильности происходящего, — ответил я.

— Петр, любимый, ну нельзя же сокрушаться и вечно горевать. Победа! Она не бывает без жертв, особливо Великая Победа! — Екатерина задумалась. — Что до смерти Миниха… Решил, так завтра и объяви трехдневный траур. Пусть в церквях совершат отпевание по Христофору Антоновичу, генералу Бибикову, Михельсону, иным павшим. Но завтра, Петр, завтра. Обществу нужны не слезы, ему нужны поводы к гордости!

— Империя не знает слез, она признает только Славу! — вновь пробормотал я.

— Хорошее название для вирша. Давненько ты не писал чего-то величественного, — Катерина улыбнулась и горделиво изобразила аплодисменты, когда актер в мундире офицера Преображенского полка бросил флаг одного из пехотных французских полков, который удалось разгромить уже на первом этапе русского контрнаступления в Финляндии.

— Может ты и права, — сказал я, вставая и величественно подымая непропорционально большой меч над головой.

Раздалось ликование. Император принял победу и готов и далее разить своим огромным… мечом всех супостатов.

— Какой большой… — Катя засмеялась. — Меч у тебя большой.

— Дура, баба, — процедил я сквозь зубы.

На меня смотрели не менее ста человек, в глазах которых было почитание. Вот так, сегодня чтят, а завтра табакеркой по голове. От любви до ненависти не долго ждать.

— А ночью русский генерал был более решительным, разил своим мечом полонянку-француженку охотно и страстно! — Катя снова залилась смехом.

Это рядом с нами не оказалось никого, а то я мог и покраснеть, при всплывших образах ночных безобразий. Поиграли в игры… Вокруг война, назревает финансовый кризис, на весну планируется перепроизводство пеньки и других товаров, даже спичек, а мы играем в русского генерала, который во время сражения насильничает дочку французского командующего. Да так, с огоньком, насилует. Отлична актерская игра выходила.

Если сексуальная активность Кати не угаснет в ближайшие годы, то я уже буду не успевать за ней. И откуда в немке может быть столько темперамента? Всегда думал на итальянок, латиноамериканок, что они активные, а вот немки строгие и без фантазии. Счаз… уже и в Людовика поиграли и в Петра Великого с Мартой Скавронской, даже в императора Юстиниана с его развратной женой Феодорой. Таких эмоций я не испытывал в обоих жизнях.

Может, это я так напряжение последних недель снимал? Выдались еще те денечки. Конечно, на передовой сложно, но там хотя бы все понятно: вот враг, убей его. А у меня? Тягостные ожидания, ответственность за судьбы. Я ведь прекрасно понимаю, что каждая смерть русского солдата — это моя недоработка. Можно же было лучше подготовиться, за более чем десять лет, правильно выучить больше офицеров, изготовить ружей, произвести пароходов.