С оружием у историка отношения были особые. Беря в руки саблю или шпагу, он чувствовал себя более сильным, уверенным. Сразу после возвращения в этот мир он вернулся к тренировкам. Во Львове, где собиралось войско самозванца, он постоянно проводил учебные поединки с беглыми русскими дворянами и шляхтичами. В Риме нанял себе учителя фехтования и с наслаждением осваивал искусство боя на шпагах и рапирах. Дал ему несколько полезных советов и Басов, когда они встретились в Кракове. Сложно было сказать, достиг ли он больших высот в фехтовании, но на дуэли, которую затеял один из шляхтичей (очевидно, не без наущения Бучинского), историк показал изрядное владение оружием и уже на третьей минуте, воспользовавшись перенятым у Басова приемом, ранил задиру и тем завершил поединок. Конечно, противник заставил его попотеть и даже сделал несколько весьма опасных выпадов, которые историк отразил не без труда, но все же дуэль была выиграна, а это очень подняло Чигирева в собственных глазах и в глазах шляхтичей, которые более всего уважали боевую удаль.

Вспомнив об этом эпизоде, Чигирев улыбнулся. «Вот тебе обычная жизнь средневекового вельможи, — подумал он. — Наслаждайся, историк».

Он поднялся на крыльцо Грановитой палаты и приказал немцу-стражнику доложить государю о своем прибытии. Через минуту перед ним распахнулись двери царского кабинета. Отрепьев сидел за рабочим столом в свободной «домашней» одежде. На скамье слева от него примостилась к стене зареванная Ксения Годунова. Чигирев с сожалением посмотрел на нее. Перед вступлением Лжедмитрия в Москву группа служилых людей удавила царя Федора Борисовича и его мать. Народу было объявлено, что боярыня и Федор отравили себя ядом. Однако дочь Бориса, Ксению, девушку известную на всю Европу своей красотой, заговорщики убивать не стали. Они поднесли ее новому правителю «для потехи», и Отрепьев, истинный сын своего времени, держал ее в качестве наложницы.

— Здравствуй, государь, — поклонился Отрепьеву в пояс Чигирев. — И ты, боярыня, здравствуй, — он кивнул в сторону Ксении.

— Здоров будь, — небрежно бросил в ответ Отрепьев и повернулся к Годуновой: — Ты здесь еще? Ступай. К вечеру в опочивальню придешь.

Ксения поднялась и, утирая слезы, вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась.

— Садись, — указал Отрепьев Чигиреву на стул перед собой. — Рассказывай, что у тебя.

— С чего начать, государь, с хорошего али дурного? — осведомился Чигирев.

— Давай про доброе, — махнул рукой самозванец, — я в радости нынче.

— Хорошая ночка выдалась? — льстиво улыбнулся Чигирев.

— Хорошая.

— Оно и верно государь, девка-то справная.

— Справная, да не в том дело, — хищно улыбнулся Отрепьев. — Это полрадости, когда девку красивую в постель затащил. А вот когда дочку изменника пользуешь, а враг твой в могиле, вот где радость.

Чигирев исподлобья посмотрел на самозванца и в очередной раз подумал: «Ведь и впрямь верит, что он — чудом спасшийся Дмитрий. Бедный мальчик. Так ему и не суждено понять, что с самого начала Романовы растили из него игрушку в чужих руках. Нашли, видать, среди дворни похожего отрока и давай втемяшивать. А потом все кувырком пошло. Романовых убрали, а кукла вырвалась из-под контроля».

— Ну, что там у тебя? — нетерпеливо бросил самозванец.

— Народ твоему восшествию сильно радуется, — сообщил Чигирев. — На базарах и постоялых дворах только и разговоров, что о тебе. Говорят, царь природный на троне встал, справедливый. Ежели кто против тебя слово говорит, то, бывает, люди и сами ему бока мнут.