Так вот, Острог начала семнадцатого века был, без сомнения, городом столичным. Это читалось в поведении его жителей: купцов, ремесленников, а особенно шляхтичей. Последние, как уже успел заметить Крапивин за время своего путешествия по Речи Посполитой, вообще находили возможность гордиться всем чем ни попадя. Впрочем, когда он сказал об этом Басову, тот предупредил:

— Есть у поляков такая проблема. Заносчивы и горделивы. Но раз ты сейчас в Речи Посполитой, то веди себя соответственно. Лишку поскромничаешь — трусом сочтут. Do in Rome as Romans do. Кстати, запомни на будущее: то, что перед тобой не настоящий шляхтич, ты должен был понять еще по манере вызова. Здесь, бросая перчатку, обязательно называют свое имя. Иное считается трусостью. А для шляхтича страшнее всего — выглядеть трусом.

— Острожане, по-моему, вообще заносчивы сверх меры, — проворчал Крапивин.

— Они служат князю Константину Острожскому. Это влиятельнейший во всей Речи Посполитой магнат. При желании одним мановением пальца он может собрать войско из четырех тысяч шляхтичей. В своем Остроге он живет фактически как самовластный правитель. Кстати, его земли — оплот православия в здешних краях.

— А ты? — вдруг повернулся к Басову Крапивин.

— Что я? — не понял тот.

— Православный или католик?

— Do in Rome as Romans do, — повторил Басов. — Я служу при дворе Сигизмунда Третьего. Если я не буду исправно ходить в костел, это сильно повредит моему положению.

— Ну а на самом деле, какая вера тебе ближе?

— Буддизм, — засмеялся Басов. — Послушай, Вадим, совсем недавно я отказался участвовать в войне с иностранной интервенцией. Теперь ты предлагаешь мне ввязаться в драку на предмет того, кто захватит больше паствы: папа римский или Православный собор. Уволь дорогой.

— Да я не про это, — смутился Крапивин. — Я просто считаю, что если я русский человек, то должен быть православным.

— А я считаю, что вера — это дело очень личное, — возразил Басов, — и уж точно не зависит от национальности и гражданства.

— Ты ведь сам сказал, что ходишь в костел, — буркнул Крапивин.

— Есть государственные институты с их ритуалами, а есть личное отношение к жизни. Некоторые называют это верой. То, о чем ты говоришь, Вадим, это государственный институт. Если бы я остался на Москве, ходил бы, как все, в церковь.

Дворец князя Константина возвышался в самом центре города. На Крапивина произвел впечатление своей основательностью. У ворот Басов громко выкрикнул по-польски:

— Послание к князю Константину Острожскому от его величества короля Сигизмунда Третьего Августа.

Двое сторожевых шляхтичей проводили гостей в зал для аудиенций и приемов, где их встретил сам магнат. Князь Константин Острожский был высок и непомерно толст. На его круглом добродушном лице красовались пышные, загнутые книзу усы. Одежда на князе была богатая, расшитая золотом и драгоценными камнями, на руках сияли многочисленные перстни с брильянтами, на поясе висела сабля в дорогих золоченых ножнах. Впрочем, кое-что в облике магната не позволило Крапивину сразу причислить его к разряду богатых бездельников. Внимание подполковника привлекли глаза Константина. В них читалась властность и сила, воля человека, привыкшего повелевать тысячами подданных. Увидев гостей, он распростер объятия и двинулся им навстречу.

— Пан Басовский, вот кого я по-настоящему рад видеть! — прогудел гигант, обнимая и трижды целуя Басова. — А кто это с вами?

— Мой давешний друг из Москвы, — пояснил Басов, указывая на Крапивина.