— А у меня там семья… — вздохнул Крапивин.

— Будь с собой честным, ты давно ушел из неё, — оборвал его Басов. — Вы с женой только не оформили разрыв официально. Ее устраивал статус жены героя, тебе было проще считаться женатым человеком. Выбор — семья или служба — ты сделал давно. Теперь тебе надо лишь принять его последствия. А чтобы тебе было проще, я скажу еще кое-что. Незадолго до нашей отправки я позвонил твоей жене. Это ведь ты такой правильный: дали приказ не звонить — и не звонишь.

— И что? — насторожился Крапивин.

— Твоей жене сообщили, что ты погиб. Еще при отправке Селиванов не планировал наше возвращение.

Несколько минут собеседники молчали.

— Значит, невозвращенцы, — констатировал Крапивин. — Чем займемся?

— Я уже занялся, — пожал плечами Басов. — Речь Посполитая семнадцатого века совсем не худшее место для проживания. Свободная и небедная страна. Сейчас она на пике могущества и процветает. Шляхта здесь обладает такими свободами, о которых самые родовитые бояре на Москве и мечтать не могут. Я добился высокого общественного статуса. Денег хватает. Подозреваю, что в Кракове и Ченстохове в люльках орет или скоро заорет с десяток младенцев, к появлению которых я имею самое прямое отношение. Чем не жизнь? Могу помочь пристроиться при дворе. Сигизмунд — серый, посредственный правитель, но служба при нем дает приличные дивиденды.

— Я русский, — исподлобья поглядел на приятеля Крапивин. — В моей стране сейчас начнется смута. На нее нападут интервенты. Те самые поляки, которым ты служишь.

— Мне кажется, ты несколько переоцениваешь роль Сигизмунда в грядущих событиях, — заметил Басов. — Перед врагом, уничтожив которого, можно было бы остановить смуту, я бы первым обнажил клинок. Но главный враг наших людей — они сами. Смута у них в мозгах. Они уже готовы к гражданской войне. То, что произойдет, будет лишь следствием этого раздрая в мозгах. А переделывать человеческую природу меня уволь.

— Но есть долг, — возразил Крапивин. — Долг перед родиной. Пусть это и другой мир, но здесь есть Россия, и я буду сражаться за нее.

— Смотри только, чтобы тебе в спину не ударили, — посоветовал Басов. — Хорошо участвовать в святой освободительной войне. Но в смуте все воюют со всеми и предают всех. Я в такую бойню лезть не намерен.

— Но ты ведь служишь Сигизмунду и можешь оказаться под Москвой.

— Как шляхтич я вполне смогу послать Сигизмунда подальше и уехать в свое имение, что и сделаю, — отмахнулся Басов. — Ты, наверное, не очень хорошо представляешь себе законы Речи Посполитой. Это тебе не Советский Союз, где при объявлении мобилизации все как один становятся в строй. Если король хочет поучаствовать в войне, он объявляет «посполитое рушение». Но если сейм не утверждает его указа, то король остается без денег и, соответственно, воевать не может. Впрочем, участие в войске и так является скорее привилегией шляхты, чем обязанностью. Да мало того, каждый шляхтич может объявить «рокош», то есть войну королю. Это тоже привилегия шляхты.

— Ну и бардак, — смачно сплюнул на пол Крапивин.

— Бардак жутчайший, — подтвердил Басов. — Через двести лет он погубит Польшу. Но сейчас в нём моё спасение. Поверь, я вовсе не горю желанием лить кровь за интересы очередного коронованного проходимца или претендента на престол.