После этого было еще пять занятий. Те же вещи случались все пять раз, но они были лишь не более, чем короткими перерывами, небольшими подарками друг другу в пространстве нескольких минут, и затем работа продолжалась. Это была честная договоренность, кажется ей. Ее рисунки улучшились из-за Бинга, и она убеждена, что ожидание того, что он кончит ей в рот, помогает поддерживать его интерес в позировании, по крайней мере, сейчас, по крайней мере, в ближайшем будущем, и хоть у нее нет никакого желания снять свою одежду перед ним, их отношения приятны ей. Она бы лучше рисовала Майлса, конечно, и если бы Майлс был бы тем, кто позирует для нее, а не Бинг, она не задумываясь скинула бы свою одежду для него и позволила бы ему делать, что бы он ни захотел, но этого никогда не случится, она это сейчас знает, и она не должна позволить этому разочарованию сбить ее с правильного курса. Майлс пугает ее. Его власть над ней пугает ее, как и все, что было страшного в ее жизни, но при этом она не может перестать желать его. А Майлс желает девушку из Флориды, он без ума от девушки из Флориды, и когда девушка появилась в Бруклине, и она увидела, как Майлс смотрел на нее, она поняла, что это конец всему. Бедная Эллен, бормочет она, разговаривая с никем в пустой комнате, бедная Эллен Брайс, которая все время теряет из-за кого-то, не жалей себя, продолжай рисовать, пусть Бинг продолжает кончать тебе в рот, но раньше или позже ты покинешь Сансет Парк, этот обшарпанный домишко исчезнет и позабудется, а жизнь, которую ты живешь здесь, растворится в прошлом, ни один человек не вспомнит, что ты была здесь, даже ты сама, Эллен Брайс, и Майлс Хеллер исчезнет из твоего сердца, как ты исчезла из его сердца, никогда в нем и не побывав, никогда не побывав ни в чьем сердце, даже в своем.

Два — лишь эта цифра чего-то стоит. Один противостоит реальности, скорее всего, но все остальные — сплошная фантазия, карандашные линии на чистой белой бумаге.

В воскресенье, четвертого января, она едет в гости к своей сестре, и одного за другим она берет на руки голенькие тела своих близнецов-племянников Никласа и Бруно. Какие мужественные имена для таких крохотулек, думает она, лишь два месяца от роду, и все еще впереди у них в этом мире, расползающемся по швам; и, пока она держит их обоих в своих руках, она поражена мягкостью их кожи, гладкостью их тел, когда прижимается к ним шеей и щеками и чувствует младенческую плоть ладонями и обнаженными предплечьями; и вновь она вспоминает фразу, повторяющуюся в ее голове с того момента, как пришла к ней в голову прошлым месяцем: странность живого бытия. Только подумай, говорит она своей сестре, Ларри вставляет в тебя свой член какой-то ночью, и девять месяцев спустя появляются эти два маленьких человечика. Какой тут смысл, а? Ее сестра смеется. Таковы правила, дорогая, говорит она. Несколько минут удовольствия, и тяжелая работа после этого до конца жизни. Затем, после короткой паузы, она смотрит на Эллен и говорит: Вообще-то да, нет никакого смысла, никакого смысла вообще.

Возвращаясь домой в метро тем же вечером, она размышляет о своем собственном ребенке, о ребенке, который не был рожден, и спрашивает себя, был ли это ее единственный шанс или наступит еще время, когда в ней снова начнет расти ребенок. Она берет тетрадь и пишет:

Человеческое тело не может существовать без другого человеческого тела.