— Не ври! Ой, дурень. Ой, дурень! Не ври! Найди мужика в селе тёмного, неграмотного и ему ври, мне, нам, зачем? По четыре рубля ведро берёшь хлебное вино у казны и по пятнадцать — двадцать продаёшь. А лекарства те по пятнадцать продавал, сам говоришь, Изотов. Так продавай по двенадцать, и имей тройную выгоду, а этот хитрован разорился бы. Ох, дурень!

— А кабаки содержать. А подношения чинам всякие…

— Ты, Ерофей, совсем за дураков нас считаешь? — насупился Иван.

— Чего опять…

Бамс. Это Василий зятю по тому же уху стеганул ладонью в ковшик сложенной. Опять Ерофей с лавки слетел.

— В общем так… Я не знаю, есть ли тот корнет Дубровский, или это придумал Изотов, но если с головы Ольги или детей её упадёт хоть волосок единый, то я своими руками тебя задавлю, как вошь вредную. И на каторгу потом со спокойной душой пойду. И придумал же. Тать! Одно слово — тать. Возьмёшь в банке сто червонцев золотых, сходишь к Изотову и скажешь, что это подарок от тебя и от нас за радение о здоровье горожан в Туле.

— Сто червонцев? — попытался подскочить Костин, но Василий Ломов прижал его к лавке, надавив на макушку.

— А ты хоть узнал, откуда сей Изотов берёт настойку эту? — подошёл к зятю Иван.

— Узнал. Присылают из села Болоховского от князя Александра Сергеевича Болоховского.

— То есть, всё ещё хуже! — чуть не врезал в рожу зятю Иван, но Василий опередил, зарядил третью оплеуху.

— Да он — дурень! — поднялся с пола Костин.

— Кто дурень?

— Пацан этот — Сашка Болоховский. Помните рядом с Коробковыми кони знатные появились. Это из того села. А хозяин теперь этот парень, так он — дурень настоящий. Рожа такая круглая, как у калмыка какого, и говорить толком не может. Может он и есть тот корнет Дубровский?

— Это ты дурень. На князей замахнулся. А Дубровский этот… Сам же говоришь, что говорить не может. Всё, закончили на этом. Деньги отнесёшь и уймись. На время. А сам и за Изотовым соглядатая поставь и про Болоховских осторожно всё разузнай. А ещё поспрашай в округе, не слышал ли кто про корнета Дубровского? Да, отправь-ка пока Ольгу с детьми к нам в Крутое. Пусть поживут в доме на берегу реки. И парочку человек поздоровше с ними для охраны пошли. А мы со своей стороны тоже поузнаём и про Дубровского, и про Изотова, и про дурня того — Болоховского.

— Так я пойду, — за оба уха теперь Костин держался.

— Ступай.

Событие шестьдесят четвёртое

— Иногда я ругаюсь матом. Так же, как все.

— Да ну? Я почему-то никогда не слышала. Ты что — ругаешься поздно вечером, когда все спать разойдутся?

Светлячок (Firefly)

Сашка проснулся от того, что его толкал кто-то в плечо. День был тяжёлый. Сам виноват. Сам себе злобный Буратино. Сашка привёз же из Тулы полмешка, даже три четверти мешка, кедровых орехов. Привёз и поклал, не положил же, в угол своей комнаты. Чтобы не забыть, и как дожди пойдут, посадить кедры в лесу и у Болоховского, и у Басково. Там тысячи орешек и, если вырастет хотя бы тысяча кедров, и лет через сорок — пятьдесят начнут плодоносить, то можно считать, что одно из мужских дел, в смысле, посадить дерево, выполнил, не просто дерево посадил, а кедр. Останется два мелких, дом построить и сына кому заделать.

Кто-то продолжал толкать Сашку в бок. Мало ли что он там устал. А устал он потому, что вспомнил про орехи кедровые, кто-то из дворовых сказал проходя мимо: «дождь собирается», и Сашка вспомнил про кедровые орешки, вернулся в комнату к себе и огляделся. Нету мешка. Неужели мыши сгрызли вместе с мешком. Нет, тут не мыши, а Маши явно постарались. Кох чертыхнулся на дырявую память и пошёл Машку разыскивать.