— «Тяжеловесы» должны выйти из ФОП и сами заботиться о себе, — упрямо пробормотала Селес. — Нам Федерация никогда не помогала.

Сассинак посмотрела на Курральда, чье лицо, являвшее собой маску презрения и отвращения, слегка смягчилось, и кивнула:

— Думаю, майор Курральд, мы столкнулись с комбинацией юридической и медицинской проблем. При сложившихся обстоятельствах необходимо вмешательство психиатров, и я не хочу отдавать под суд эту молодую особу до получения результатов медицинской экспертизы.

— Вы думаете, этого хватит для…

— Для смягчения приговора, а может, и для вердикта о невменяемости. Но это вне пределов моей компетенции; моя первейшая забота — свести к минимуму причиненный ею вред и сохранить доказательства.

Глаза Селес испуганно забегали.

— Но я… Я требую…

Сассинак покачала головой:

— Селес, если трибунал в свое время приговорит вас к смерти, я прослежу, чтобы ваше заявление передали вашей семье. Но в настоящий момент я не вижу альтернативы взятию под арест и временному заключению. — Она связалась с лазаретом и кратко переговорила с врачом. — Майор Курральд, я могу вызвать охранника, чтобы отвести ее, или…

— Я сам сделаю это, — отозвался военный.

Сассинак почувствовала, что жалость наконец полностью вытеснила отвращение:

— Благодарю вас. Думаю, с вами ей будет спокойнее.

«И по многим причинам», — подумала Сасс. Размеры и уверенное поведение полностью адаптировавшегося «тяжеловеса», закаленного в боях, выбросят из головы Селес любые мысли о побеге, и у него на глазах она вряд ли будет закатывать истерики.

Менее чем через час офицер медслужбы сообщил, что считает Селес способной на самоубийство и насильственные действия.

— Она висит на ниточке. Такие записки в духе террористов с Гелвея.

Девушка может сорваться в любую минуту и, будучи запертой в камере, наверняка что-нибудь натворит. Я хочу, чтобы ее взяли под медицинское наблюдение.

— Не возражаю. Пришлите документ мне на подпись и проследите, чтобы ничего не произошло с ячейкой для холодного сна. Я не хочу никаких подозрений в отношении нашей деятельности.

Когда все было решено, Сассинак откинулась на спинку стула, думая, почему она так сочувствует этой девушке. Ей никогда не нравились нытики, к тому же Селес убила одного из членов ее команды, но тупая боль в ее глазах, странное сочетание отчаянной смелости и страха вызывало жалость.

Курральд сказал почти то же самое, вернувшись на главную палубу.

— Я убежденный федералист, — добавил он, — но всегда считал, что мы должны воспитывать нашу молодежь на родных тяжелых мирах. У нас ведь есть что-то свое, достойное сохранения. Я даже поддерживал тех, кто рекомендовал отказаться от специального ухода за новорожденными «атавистами». Во Вселенной достаточно «легковесов», поддающихся быстрому обучению; к чему тратить время и деньги на то, чтобы растить новых слабаков? На первый взгляд эта малышка — аргумент в мою пользу. Семья, ФОП, Флот потратили на нее время и деньги и получили в итоге глупого беспомощного отравителя. Мне хочется втоптать ее в грязь, и в то же время я испытываю к ней жалость. Она ни на что не годна, но ведь могла бы стать совсем другой… — Он бросил на Сассинак еще один, куда более человечный взгляд. — Вынужден признать, что именно те вещи, в которые я верил, возможно, превратили ее в никчемную слякоть.

— Надеюсь, еще не все потеряно. — Сассинак придвинула к майору кружку с кофе. — Но и то, что я говорила, истинная правда: многим из нас выпало трудное детство, многим из нас так или иначе причиняли вред.