— Опять этот черный предмет?

В его голосе звучала искренняя озабоченность, и Николь почувствовала себя немного лучше.

— Да. Я опять была внутри усыпальницы Сети I. И схватила этот предмет… И еще там был один человек… мужчина… он на меня смотрел.

— И что он сделал?

— Ничего. Просто смотрел… А потом улыбнулся.

— Ну вот, — сокрушенно произнес Жан. — Я так и знал. Ты ему нравишься. И я его понимаю. — Он помолчал, очевидно рассчитывая услышать смех Николь, но, не дождавшись, продолжил: — Но если серьезно, я думаю, тебе не стоит переживать. За последнее время произошло столько событий. Ты устала, это неудивительно. Вот увидишь, когда ты отдохнешь, все пройдет.

— Наверное, ты прав, Жан. Но смею тебя уверить, приятного в этом мало.

— У меня есть идея. Чтобы забыть об этом видении, тебе необходимо вытеснить его другими, более приятными впечатлениями. Например, воспоминанием о том, как я сижу рядом с тобой, мы потягиваем пиво и любуемся сумерками. Что скажешь?

— Жан, ты это серьезно? Мне и в самом деле крайне необходимо побыть рядом с кем-то… вроде тебя.

— Через двадцать минут я заеду за тобой. Встречаемся там же, где и всегда. Отца сегодня нет в городе, так что наследства я из-за этого не лишусь. Договорились?

— Ну еще бы! А ты собираешься… провести в Сен-Жермене ночь?

— А ты как думаешь?

Когда Николь положила трубку, ее настроение значительно улучшилось.

35

Севилья, 1559 год

Зал, в который вошел Диего Рамирес, находился в конце узкого коридора с камерами по обе стороны. Проходя мимо закрытых дверей, доминиканец с удовлетворением отметил, что ни одно помещение не пустует. Здесь зловоние было особенно сильным, и Рамирес с наслаждением вдыхал смрадный дух.

Он проделал свой недолгий путь в полной тишине, которая — он это прекрасно знал — воцарилась с его появлением. Изредка он располагался у двери комнаты охраны, выходившей в коридор, приотворял смотровую щель и подслушивал разговоры заключенных. Иногда ему удавалось добыть ценную информацию, но больше всего ему нравилось ощущать исходящее от этих людей отчаяние, оставаясь незамеченным.

В зале его уже ожидали двое. Облаченный в сутану доминиканского ордена мужчина сидел в углу за столом. Ему было около пятидесяти и звали его Альвар Перес де Лебриха. В инквизиторском аппарате Севильи он исполнял роль помощника при Диего Рамиресе и так же, как и его шеф, состоял в легионе последователей Сатанеля. В знак приветствия доминиканцы лишь многозначительно переглянулись.

Кроме де Лебрихи в помещении был еще один человек. Одетый во все черное — просторные штаны и рубаху с рукавами по локоть, он стоял, подпирая стену у двери. При появлении Рамиреса он нехотя стал ровно, но выражение его лица не изменилось. Монахи знали его как Педро, и в его обязанности входило непосредственное применение к заключенным пыток. Инквизитор поздоровался с ним кивком головы и тут же направился к столу, где Перес де Лебриха уже разложил письменные принадлежности и чистые листы бумаги.

— У вас все готово? — поинтересовался он. И, не дожидаясь ответа, обернулся к палачу: — Педро, попросите начальника караула привести заключенного Гаспара де Осуну.

Оставшись вдвоем, монахи переглянулись.

— Сегодня на кону стоит намного больше, чем простое признание, — еле слышно произнес Рамирес. — Хорошенько это запомните, а остальное предоставьте мне.

Они слышали звук поворачивающегося в замке ключа и стон металлической двери одной из камер, отчего нарушенная тишина подземелья стала еще более зловещей.