Он обвинялся в ереси, в отрицании божественной природы Христа, в высмеивании католических верований, в совершении иудейских обрядов… Ему пришлось слушать рассказ о том, как этот человек, — ему по-прежнему было трудно поверить, что речь идет о нем, — не вкушает иной пищи, кроме той, которую позволяет ему вкушать его порочная вера, не работает по субботам, используя этот день для смены одежды и постельного белья. Согласно свидетельским показаниям, он часто молится, держа в руках книгу и совершая головой движения, присущие его религии.

Фернандо де Вальдес перечислял все эти обвинения размеренным голосом, полностью завладев вниманием слушателей и пользуясь воцарившейся на площади тишиной. В его устах каждая подробность, какой бы пустяковой она ни была, обретала масштабы постыдного злодеяния, достойного сурового наказания: Речь архиепископа была поистине драматична. Его голос то взмывал над толпой, то падал до шепота, как будто, говоря о самых ужасающих прегрешениях ювелира, он опасался привлечь дьявола. Все паузы и остановки были точно выверены.

Когда он окончил, над собравшейся на площади толпой пронесся шепот. Лишь один голос совершенно отчетливо воскликнул: «Смерть иудею!» К нему тут же присоединились остальные: «Смерть! Смерть!»

Фернандо де Вальдес поднял руку, требуя тишины. Он продолжал пристально смотреть в глаза Гаспара. Затем он закрыл досье и отложил его в сторону.

— Господь требует от нас справедливости, ибо Он справедлив. — Произнеся это, великий инквизитор немного помолчал. — Но Он также позволяет нам проявлять милосердие, ибо Он милостив. — Вальдес снова подождал, пока его слова дойдут до сознания толпы. — Всевышний ликует, когда видит, как заблудшая овца возвращается в загон. И велика радость отца при виде блудного сына, приближающегося к домашнему очагу. Разве не принимает он его с распростертыми объятиями и не дарует ему прощение, о котором тот умоляет?

Царящая на площади тишина была абсолютной. Гаспару показалось, что он находится в церкви и слушает произносимую с кафедры проповедь.

— Гаспар де Осуна, я требую, чтобы вы ответили пред Господом и пред людьми. Готовы ли вы отречься от своих грехов, покаяться от всего сердца и вернуться в лоно святой матери церкви?

Ювелиру потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что эти слова обращены к нему, а значит, от него ожидают ответа.

— Долгое отсутствие человека, проводившего следствие по вашему делу, — продолжал архиепископ, — не позволило трибуналу задать вам этот вопрос раньше. Поэтому я задаю вам его сейчас. Вы талантливый ремесленник и всегда были достойным членом севильской общины. В архивах святейшей инквизиции недостаточно обличающих вас фактов, поэтому тем, кто вынужден вас судить, будет нетрудно с пониманием отнестись к вашему покаянию. А теперь откройте душу Господу и отвечайте.

Несколько мгновений Гаспар хранил молчание. Его рассудок, его тело изнемогали от усталости, и ему стоило больших трудов понять, о чем говорит инквизитор. Поначалу его слова показались ему обычной тарабарщиной, которой было сказано предостаточно сегодня, и он к ним почти не прислушивался. Много часов подряд он наблюдал за тем, как на этот помост поднимались люди, садились на эту скамью и выслушивали похожие речи, после чего очередной инквизитор недрогнувшим голосом зачитывал приговор и отправлял их на костер.

Должно быть, Вальдес понял замешательство ювелира и вновь обратился к нему, на этот раз произнося слова медленно и отчетливо, как будто втолковывал невнимательному ученику.

— Мастер Осуна, если здесь и сейчас, перед трибуналом святейшей инквизиции вы покаетесь в ваших прегрешениях, выразите готовность вернуться в лоно католической церкви, раз и навсегда отказавшись от иудейских обычаев и верований, вы сможете вернуться ко всему, что до последнего времени составляло вашу жизнь.