Во всей нашей колонии не было человека более уважаемого и любимого всеми, чем полковник Фоллок. Он был хороший муж и отец, добрый христианин, приятный сосед, преданный друг, верноподданный короля и, безусловно, честнейший во всех отношениях человек. Но и у него были свои недостатки, обычные и необычные. Так, ему необходимо было время от времени пошалить, как он выражался, и на эти шалости священник был вынужден закрывать глаза. Обычно шалости происходили раза два-три в год, когда он приезжал к нам в Сатанстое или когда мой отец отправлялся к нему в Рокрокарок, так называли его поместье в Рокланде.

В том и другом случае происходило изрядное потребление всякого рода ингредиентов, входящих в состав доброго пунша и других подобных напитков. Но эти маленькие дебоши не слишком затягивались. Обыкновенно их участники много и громко смеялись, рассказывали друг другу легкого и веселого содержания анекдоты и смехотворные истории, но до настоящих безобразий дело не доходило. Правда, в этих случаях и отец, и дед, и его преподобие мистер Ворден, и полковник Фоллок обыкновенно добирались до своих кроватей, спотыкаясь и пошатываясь, но все же без посторонней помощи, причем уверяли, особенно мистер Ворден, что у них от табака голова кружится.

Старик Ворден, однако, всегда заканчивал свои заседания в дружеской компании уже с пятницы и возвращался на них не ранее вечера понедельника, потому что ему необходимо было успокоиться, прежде чем приступить к составлению проповеди на воскресенье, которое он, как лицо духовное, считал долгом чтить; вообще в исполнении всех своих обязанностей он был чрезвычайно добросовестен и методичен, и когда ему случалось запоздать к обеду и узнать, что, садясь за стол, мой отец не прочел молитвы, он заставлял всех сидевших за столом положить свои ножи и вилки и читал вслух молитву.

Большие шалости обыкновенно происходили в стенах поместья Фоллока, и мой отец никогда не участвовал в них. Товарищами полковника в этих случаях бывали исключительно лица чистокровного голландского происхождения, и, как я слышал, эти оргии продолжались иногда целую неделю; все это время и полковник, и его друзья были счастливы, как милорды, и никогда не могли без посторонней помощи дойти до своих постелей. Впрочем, эти необычные эксцессы бывали нечасто, вроде високосного года, существующего для наведения порядка в календаре.

За время моего пребывания в Альбани я ни разу не обнаружил подобных склонностей в моем друге Гурте, так как такого рода необычные «шалости» трудно было бы совместить с его любовью к Мэри Уаллас, но по некоторым намекам и замечаниям я вскоре убедился, что он не раз бывал участником этих «забав», и Мэри Уаллас это было известно. Вероятно, то была единственная причина, заставлявшая ее колебаться принять его предложение, несмотря на ее несомненное чувство к нему. Даже Аннеке после нашего приключения стала относиться к Гурту более благосклонно, и я был уверен, что мечты его рано или поздно должны осуществиться. Мои же дела словно застыли на месте. Таково было мое мнение в тот момент, когда Гурт начал впадать в отчаяние.

Дело было в конце апреля, то есть месяц спустя после мартовского приключения. Гурт как-то поутру вошел ко мне и, совершенно трагическим жестом кинув свою шляпу на стол, произнес:

— Ну, Корни, мне опять отказали!

Надо заметить, что Гурт еженедельно повторял свое предложение Мэри, и та неизменно отвечала ему «нет».

— Понимаешь, она затвердила это слово: «нет», «нет» и «нет»! И мне начинает казаться, что ее уста совершенно разучились произносить другие слова, более приятные для моего слуха. Знаете, друг мой, на что я решился? Пойти к тетушке Доротее!

— К Доротее? К кухарке мэра?

— Нет! К тетушке Доротее, нашей лучшей гадалке и ворожее.