Перебрасывает нам вскрытый конверт с делом, с отметкой служебной почты. Дерек ловит его: он любит бумаги. Я занимаюсь остальным.

    – Чем любопытна оговоренная персона? – спрашивает мой начальник. – И на какие меры предупреждения нам в отношении нее рассчитывать?

    Баффин некоторое время жует воздух.

    – Она делает из мухи слона, – говорит он. – В буквальном смысле. Она использует магию словесного преувеличения.

    – Каким образом ей это выгодно?

    – Бриллианты, – Баффин делается лаконичен. – Спекуляция. Большие камни стоят дороже.

    Дерек думает.

    – Но она же продает большие камни? То есть, в момент продажи никакого обмана нет.

    – Но она не прилагает к увеличению их стоимости никаких усилий. Всего лишь пара слов лжи, а делать состояние на лжи – асоциально. К тому же, – буднично добавляет Баффин, – они вскоре сдуваются. Вы должны найти эту лгунью и арестовать ее. Это все. Свободны. Приступайте.

    – По крайней мере не очередной висяк, – говорит Дерек, и я с ним согласен.

    * * *

    – Баффин как рупор социальной нравственности. Какая прелесть!

    Тонкая это штука – социальная нравственность. Каждый готов ее защищать, однако каждый мнит себя ее мерилом. Лично мне для полновесного геморроя до конца дней хватило бы одного общественного порядка.

    – Что вообще подходит под определение: делать состояние на лжи?

    – Спроси у Альбина Мяты, – посоветовал я. – Он журналист, он умеет.

    – Не любишь ты эльфов, Рен, – поддел меня Дерек.

    – Никто не любит эльфов. Но Альбина, по крайней мере, можно терпеть.

    – Угу. Он пиво пьет.

    – А чем тебе не нравится Баффин? Собственно, каков социум, такова и нравственность, и Баффин как рупор ее.

    – А чем тебе не нравится социум?

    Я вздыхаю. Мы идем из участка, улицу обглодали дымчатые сумерки, все кажется черно-белым, или скорее черно-серым, посеребренным инеем, и только витрины сияют по обе стороны пути. Близится Ночь Зимнего Солнцестояния, и там, в другом, отделенном стеклом мире граждане покупают подарки. Серебряные шары, серебряная бумага, чуть слышный серебряный звон и шелест упаковочной бумаги – тоже посеребренной. Мир в ожидании чуда, на острых цыпочках, на пуантах. Свет витрин ложится на лицо Рохли и превращает его в маску, серебряную, с черными тенями, и выражение этой маски мне незнакомо.

    Что мне знакомо, так это рыжая грива, пущенная кольцами по плечам, единственное яркое пятно в царстве оттенков серого. И пар дыхания, окутывающий нас как туман.

    – Что может осчастливить эльфа? – спрашивает Рохля. – Эльф ведь и сам чудо, откуда ни взгляни.

    Я понимаю, о каком эльфе он ведет речь.

    – Как дела у Мардж? Скоро ли ей рожать?

    – Хорошо, – отвечает он. – Нет, правда, хорошо. С нею вдруг стало удивительно легко, как будто сразу все изменилось. Будто бы сыскалось что-то недостающее или наоборот, потерялось и забылось то, что мешало. Закрылась дверь в темную комнату или открылась – в светлую.

    Я даже не уверен, что он сказал это вслух, потому что вслух он сказал:

    – Со дня на день ждем.