В дверь негромко стукнули… Валька вернулся, что ли?

Выполз, как таракан, из потайного угла и явился вновь позубоскалить…

– Завтра разочтемся! – крикнул Рем, вскакивая.

Но тот, за дверью, не ушел, а вновь постучал, резче, настойчивее…

– Ах, ты! – Рем рванулся к двери и с силой распахнул.

На пороге стояла Женька, держа в руках что‑то завернутое в штормовку. Она по‑прежнему была в одной футболке и руки ее обгорели до красноты сырого мяса. А сверток в руках чем‑то напоминал укутанного ребенка… Неужели? Рем и сам понимал, что догадка нелепа и пути Сашеньки и Женьки никак пересечься не могли, но… Рем отступил, пропуская Женьку в комнату. У нее было зареванное опухшее лицо. Она прошла, будто не видя Рема, огляделась, но без любопытства, мельком, и положила сверток на диван поверх серого ветхого белья, сбитого в кучу…

– Смотри, – проговорила она тихо, все еще не оборачиваясь к Рему и отбросила полу штормовки. Только теперь Рем заметил, что зеленая ткань измазана бурым…

На штормовке, неподвижный, лежал страшасик. Он был еще жив. Его серый в бородавках бок вздымался от трудного дыхания. Но вокруг шеи теперь топорщились не один, а два воротника с пурпурными неровными краями – кровь свернулась черными блестящими комочками, тянулась алыми тягучими нитями… Кто‑то вспорол воротник по периметру в бессильной злобе, не найдя воды…

– Сделай что‑нибудь, – попросила Женька пустым усталым голосом.

– Кто это сделал? Колька? – спросил Рем, невольно морщась.

– Нет, парни из береговой охраны отобрали у меня… и… – Женька по‑старушечьи подперла кулачком щеку и попросила: – Сделай что‑нибудь…

– Что я могу?! – огрызнулся Рем, испытывая в этот момент ненависть ко всему миру: к черной туше озера, к истекающему кровью страшасику и кровавому закатному солнцу. – Я же не врач, не ветеринар… Я специалист по оборудованию…

– А, ты можешь только убивать, – уязвила Женька.

Рем сжал кулаки, будто собирался ее ударить.

– Ну хорошо, – с внезапной легкостью он согласился. – Я могу кое‑что, только гарантий никаких… – Женька с готовностью привстала. – Забирай своего поросенка и за мной, только тихо.

Яркий красный свет сменился обессилевшим лиловым. Солнце нырнуло за черный срез сухостоя и мир очень медленно неохотно угасал. Здание биостанции с двумя массивными, похожими на крепостные, башнями, безмолвствовало: все сотрудники, которым положено дежурить и работать сейчас, сбежались смотреть на вечернюю дойку. Со стороны «коровника» доносился рев страшасиков, человечьих голосов и злобное урчание техники.

Рем сделал знак Женьке и торопливо, почти бегом, направился к боковому входу – широкой, обитой железом двери, на которой краской в двух местах было написано: «Виварий». Они вошли, и в темноте, на ощупь, двинулись по коридору. В бетонном мешке, разрезанном полосками тусклого света, стоял тяжелых запах, который всегда царит в зверинцах, где, предназначенное для свободы, держат в неволе зверье. Впрочем, запах почти не беспокоил людей, за высокими загородками, кто‑то ворочался и тяжело дышал.

Она крепче прижала поросенка к себе и тут же почувствовала, как теплая струйка страшасиковой крови течет по животу…

– Рем, скорее, – взмолилась она, содрогнувшись всем телом.