Таньский заговорил снова:

— Наша интеллигенция напоминает мне ужа, а вернее, хвост ужа, голова которого — наука. Голова давно выползла из лабиринта материалистических понятий, давно ушли Демокрит, Бухнер и Молесхотт, а мы продолжаем дышать их отшумевшей мудростью и свято верим, что идем по пути прогресса, что, засоряя нашу практическую жизнь трансплантациями опровергнутых взглядов, просвещаем мир. Вы когда-то говорили мне, что лично знакомы с пани Щедронь, правда?

— Да, знакома.

— И что вы о ней думаете?

— Она очаровательна…

— Нет, я не имел в виду ее как женщину, а лишь то, о чем она пишет.

— Говоря вашим стилем, мне нравятся ее статьи.

— Жаль, — сказал он удрученно.

Буба рассмеялась:

— А вам-то какой вред?

— Мне бы хотелось, чтобы вы разделяли мое мнение.

— Это ясно, но в чем вы обвиняете пани Щедронь? Это, я думаю, самая интеллигентная женщина, какую я когда-нибудь встречала.

— У меня ее интеллигентность вызывает только улыбку, — скривился Таньский. — Она ведь невероятно наивна. И… если… Но вы же не принимаете некритически всего этого багажа?.. Мне бы хотелось иметь под рукой какую-нибудь из ее статей, чтобы доказать вам, что это за муть.

— Ну, знаете, — возмутилась Буба, — пожалуй, никто не пишет так понятно.

— Да, понятный язык, стиль, но невразумительное понимание проблем.

— Я вовсе этого не нахожу.

— Я постараюсь убедить вас.

— Когда?

— Когда вы позволите… Вы здесь живете?

— Да… А может вы… зашли бы когда-нибудь к нам? Родителям будет приятно познакомиться с вами.

Таньский поклонился:

— С искренним удовольствием. Если вы не будете возражать, то я нанесу свой визит в ближайшее воскресенье.

— Боже мой! Даже визит! Не будьте столь торжественны, просто загляните.

Вернувшись домой, Буба сказала матери:

— В воскресенье с визитом придет пан Таньский, о котором я говорила тебе несколько раз.

Пани Костанецкая, не поднимая глаз от счетов, спросила:

— Он тебе нравится?

— Мне? — безразлично надула губы Буба. — Так себе. Мама, не нужно воображать себе Бог знает что.

— Я ничего себе не воображаю, дорогая девочка. Из того, что ты рассказывала, у меня сложилось впечатление, что это милый, хорошо воспитанный, пристойный молодой человек, ну и что вы нравитесь друг другу. Поэтому ты хорошо сделала, что пригласила его.

— Если бы я думала о нем так, как предполагает мама, то не приглашала бы его домой.

— Почему?

— Ну, потому что мы могли бы видеться в кондитерской, ходить на прогулки… Это только когда-то молодые люди должны были обязательно сидеть в родительском салоне, просматривать альбомы, играть на фортепьяно и говорить о разных банальных вещах под неусыпным оком матери или тетушки.

— И что ты видишь в этом плохого?

— Лицемерие. Потому что если нравились друг другу, то хотели целоваться, а тем временем… Что вы так смотрите на меня?! Разве это неестественно?.. Конечно, хотели целоваться, а делали вид бестелесных существ, ангельских, почти духов, купающихся в поэзии. И хорошо еще, если любили. Чаще всего он просто подсчитывал ее приданое, а она его долги или дни до свадьбы, когда наконец выйдет из-под опеки родителей и сможет заводить романы. Лицемерие, да и только. И это называлось: молодой человек «бывает» в доме девушки. Сейчас нет такого притворства, нет сакраментального фортепьяно, на котором бренчат «Молитву девицы», нет и взаимного обмана. Если молодые люди нравятся друг другу, то встречаются на танцах, в кондитерской, в театре, флиртуют и целуются: если хотят пожениться, то делают это без ангельских и сельских прелюдий.