— Нет, — сказал Поль с уверенным тактом. — Я исчерпал все свои средства. Это глупая история потерь и всяких убытков — я не должен говорить вам о ней. Я думал, что явлюсь в Лондон с традиционным полусовереном в кармане, — он улыбнулся мимолетно, — и буду искать счастья. Но я заболел и остался у ваших ворот.

— А теперь, когда вы выздоровели, вы собираетесь продолжать в том же духе?

— Конечно! — отрезал Поль, и все воинственные и аристократические инстинкты вернулись к нему. — Почему бы нет?

В его глазах уже не было слез, и они со сверкающим бесстрашием смотрели на мисс Уинвуд. Он подвинул кресло.

— Не сядете ли вы, мисс Уинвуд?

Она села. Он сел рядом с ней. Перед тем, как заговорить, она резко, мужским движением, захлопнула свой веер.

— Что вы собираетесь делать?

— Заняться журналистикой. — Он действительно думал об этом.

— Есть у вас какие-нибудь ходы?

— Никаких, — рассмеялся он. — Но я вскрою эту устрицу.

Мисс Уинвуд взяла папироску из стоявшего рядом серебряного ящичка. Поль поспешил дать ей огня. Она молча затянулась несколько раз.

— Я задам вам оскорбительный вопрос, — проговорила она наконец. — Во-первых, я деловая женщина, затем у меня брат и дядя со склонностью к перекрестным допросам, и хотя меня эта склонность возмущает, все же избавиться от нее я не могу. Ответите ли вы мне, почему вы отправились сегодня, — она остановилась, — заложить ваши часы и цепочку, вместо того чтобы дождаться, пока приедете в Лондон?

Поль развел руками:

— Почему?.. Ваши слуги…

Она бросила только что закуренную папироску в камин, встала с пылающим лицом и положила руки ему на плечи.

— Простите меня, я знала это. Но теперь у меня есть подтверждение. Часы и цепочка сэра Федериго, не так ли?

Запомните, те, кому приходится судить эту чувствительную женщину сорока трех лет, что она влюбилась в Поля самым безупречным образом, и если женщина этого возраста не может влюбиться в юношу чисто материнской любовью, то что в ней хорошего? Она стремилась доказать, что ее многогранный кристалл излучает чистый свет каждой своей гранью. Для нее было большой радостью поворачивать его и наслаждаться чистотой его сияния. Было также много сострадания в ее сердце, той жалости, которую женщина может испытывать к подобранной ею раненой птице, отогретой на груди. Урсула боялась выпустить свою птичку на зимний холод.

— Брат и я, мы говорили о вас, он тоже друг вам, — сказала она, вставая. — Как вы посмотрели бы на то, чтобы остаться с нами?

Поль поднялся.

— Что вы хотите сказать? — спросил он. У него дух захватило от блеснувших ослепительных и неожиданных возможностей.

— На положении личного секретаря; разумеется, с приличным окладом. Мы не могли найти никого подходящего с тех пор, как мистер Кингхорн покинул нас весной. Он избран в парламент от Ремингтона на дополнительных выборах, и мы немало намучились с секретарями и переписчицами. Я не навязываю вам этого, — сказала она, чтобы дать ему время на размышление, так как он уставился на нее с приоткрытым ртом, тяжело и быстро дыша. — Я не стала бы делать это предложение, если бы оно не открывало вам широкий путь. Вы проникнете в самую гущу общественных дел, а честолюбивый человек может найти при этом стезю, которая приведет его куда надо. Мне уже довольно давно пришла в голову эта мысль, — она улыбнулась. — Но я только сегодня поговорила о ней с братом, он был занят, и я собиралась еще поговорить с ним, чтобы точнее выяснить все: обязанности, вознаграждение и тому подобное, прежде чем сделать вам предложение.