За поездку в трамвае можно многое отдать.

Люди, которые волею судеб оказались втиснутыми в один трамвай, становятся или врагами, или почти родственниками.

Одна тетенька, довольно пожилая, доверилась мне уже на второй остановке. На пятой я знала о ней практически все. На седьмой меня оштрафовали. Фальшивые дяденьки с фальшивыми удостоверениями.

Я, человек, рожденный в добротные советские времена, на удостоверения с печатями реагирую очень живо. В силу благоприобретенной близорукости я не особо вдаюсь в детали, но сам факт наличия удостоверения производит на меня неизгладимое впечатление.

В общем, на седьмой, как вы поняли, фальшивые дяденьки с лицами профессиональных вымогателей, кладбищенских сторожей и убийц сделали свое черное дело, а вот тетенька, все это время наблюдавшая за этим действом (и это после откровений и почти родственной доверительности), не вымолвила ни слова. Бог ты мой, ведь она видела, как я купила талон, и видела, как рассеянно верчу я его в пальцах, взволнованная историей ее непростой судьбы, и как увлеченно я его ем…

Ну что ей стоило проронить пару-другую словечек в мою защиту?

Зато, когда удовлетворенные псевдокондуктора выкатились, та же самая тетенька выкатила глаза и заверещала, – как же это вы позволили обвести себя вокруг пальца? Ведь кондуктора – фальшивые! И удостоверения у них липовые!

Но я не о том.

Трамвай – это путешествие. Событие. То ли дело – метро. В метро все слишком прилично. Эти, с удостоверениями, к нему на пушечный выстрел не подходят. И зайцев нет.

В метро едут приличные в основном люди. И откровениями почти не делятся. Разве что думают всякие мысли, рыскают по айпадам и айфонам, спят или читают дорожные журналы.

И все-таки в киевском метро молчат иначе.

Московское молчание – оно глубже. Отстраненней.

Выдернуть из этого молчания сложно и неловко.

Дистанция. Слишком много чужих. И своих, но еще более чужих, тоже немало. И тех, кто был свой, а стал…

Может быть, это от ширины вагона зависит?

Киевские вагоны уже московских, и люди, следовательно, друг другу ближе.

Не так, как в трамвае, но гораздо, гораздо ближе.

Время перемен

Может быть, этой паузы и следующей за нею темы я ждала всегда.

Вы замечали, как замирает Вселенная накануне великих событий?

Как умолкает перед грозой, как сдерживает дыхание, как всхлипывает и стонет, как тщится она разрешиться аккордом, – единственно верным, единственно возможным из всех, как безукоризненно точна она в своем выборе, – Жизни, Смерти, Рождения, Предчувствия

Возможно, именно этого предчувствия я ждала всегда

Кто помнит, что было до всего? Что было до начала? Что предшествовало концу? Что было прежде?

***

Звонок, который ты собирался сделать, слова, которые хотел сказать, письма, написанные и не отправленные, отправленные и оставшиеся без ответа, лица, звуки, прикосновения

Мы все еще стоим, провожаем взглядом уходящий трамвай, все еще машем, пытаемся ответить, запомнить, но переполнены сны, нет места новым лицам, и мы возвращаемся к старым, – так и бродим, протягиваем руки, хватаем воздух, выдумываем новые сны, заселяем событиями, героями, раздаем роли, главные и второстепенные, а пьеса близится к концу, четвертый акт, третья сцена, вот и декорации, любовно прорисованные, вроде и те же, да не те, – ну, что ж, увидимся, – когда? – а в следующий раз, – когда – кричите вы, пытаясь запомнить, объять, – пускай трагедия, трагикомедия, пусть роль без единого слова, пусть «кушать подано!», безликая массовка, – запомнить до следующего раза, и уж тогда-то, точно не ошибиться, – сыграть все заново, по новым нотам, блестяще выписанной партитуре, в которой каждый звук совершенен, и нет места фальши.