Это вами любуется старик из трамвая, – это ваше лицо наполняет смыслом монотонность бегущих минут.

Вы – эпицентр мироздания. Ожидание, предвкушение, предтеча. Лучи, достигающие любого, самого жалкого закутка, согревающие усталого путника.

А еще вы застываете у окна, – стояние у окна сопровождается непременным выворачиванием суставов, исступленным молчанием и внезапными излияниями в виде слез и потока слов, вначале будто бы бессмысленных, но постепенно складывающихся в аккуратные столбики.

Любовь проходит, – это уже потом, много позже, – это уже после, наученные непременным опытом, вспоминаете вы, – но остаются слова, в столбик и в строку, и воспоминания об отражении в зеркале, о льдине, которая проносится мимо вас, о волшебной планете, на которой красиво все, даже безобразное, даже глупое и смешное, – и что самое смешное, – именно это смешное и оказывается потом самым прекрасным.

Потом, когда вы будете далеко, – на чужой планете, – посреди вечного холода и отчаянной мерзлоты, – промозглой топи и бессмысленной, отупляющей жары, – вы будете вспоминать дуновение ветерка, и видеть красивое там, где его, по идее, никогда не было.

Речь пойдет о любви

О чем думает человек, который входит в автобус?

Едет в нем, покачиваясь на сидении, либо прижавшись к окну спиной, либо опираясь на поручень.

О чем думает человек – пускай это будет не очень молодой, совсем немолодой мужчина с небольшой проплешиной на макушке и рассеянным взглядом из-под стекол очков. Стекла запотели, впрочем, как и окна. Это такое не вполне комфортное ощущение влаги, которая накапливается в пазухах носа, в подглазьях, на бровях и бесцветных ресницах. Они помаргивают часто, будто пытаясь смахнуть невидимую влажную взвесь.

Пахнет влажной одеждой, немного потом, лосьоном после бритья – такой довольно тривиальный запах, один и тот же каждое утро, вначале чуть резковатый, слабеющий с каждой минутой и к концу дня лишь отдаленно напоминающий о себе.

Пахнет обычным днем недели, таким, обыденным слишком, в котором нет ожидания праздника и самого праздника нет. Шелест газетных листов, какой-то старичок, сморкающийся в платок, женщина напротив, разглядывающая не очень свежий маникюр, смеющиеся школьники, потные, взъерошенные, с красными щеками и ушами.

О чем думает человек, провожающий взглядом проплывающие скелеты зданий, фигуры людей на остановке, вывески, светофоры, фонари…

Возможно, о предстоящем ужине, или об ужине, который возможен был бы, если…

Возможно, о той, которая ждет его, или о той, которая уже не ждет.

Однажды он ехал в этом же поезде и прижимал телефон к уху, из глаз его катились слезы благодарности, отчаяния, умиления, жалости к себе, к другим, к этому уходящему дню, нет, уже вечеру, который не повторится.

Мари, о, Мари…

Кажется, он говорил по-французски, умолял о чем-то обладательницу певучего контральто – по уверенным ноткам можно дорисовать портрет полногрудой черноволосой женщины, забавно склоняющей головку набок, к плечу, – неужели это ее он называл птичкой, цветком, ландышем? Неужели из губ его сыпались все эти уменьшительные, наивные, смешные слова, вздохи, выдохи, междометия, странные горловые звуки, совершенно недопустимые сегодня?

Кажется, это было в прошлом году, а, может, много лет тому назад, в какой-то другой жизни, в которой вечерние поезда привозят к месту назначения счастливых и несчастных одновременно, на какую-то долю секунды поверивших в счастливое избранничество.

Мужчина, сидящий с прямой, очень прямой спиной. С портфелем на острых коленях.

О чем думает человек, который вот сейчас, сию минуту, поднимается, проводит ладонью по волосам, по взмокшему лбу.