О чем думает человек, который вот сейчас, сию минуту, поднимается, проводит ладонью по волосам, по взмокшему лбу. Торопится к выходу, прижимая портфель к груди или к животу. Спускается по ступенькам и исчезает в плотном тумане, впрочем, еще каких-то пару минут мы сможем наблюдать его удаляющуюся спину, уже не такую прямую, немного сутулую.

Потому что там, вдалеке, давно погасли огни, и ни один из них не освещает дороги. И вечерние шаги тают в тишине, в которой тают шорохи, лица, воспоминания, и чей-то взволнованный голос подпевает немного насмешливо, немного грустно: о, Мари, о Мари, – как будто там, за кадром, все еще идут титры, и звучит музыка, возможно, даже аккордеон.

Потому что если пройти немного левее, а потом чуть правее и наверх, туда, к старым кварталам, где ветер треплет развешенное там и сям белье, то можно увидеть человека с аккордеоном, в темных очках и шляпе-канотье. И услышать мелодию из одного старого фильма.

Кажется, речь идет о любви.

Мечта 2

Я люблю сумасшедших.

Допустим, есть тут один (хотя на самом деле их гораздо больше, но многие умело маскируются).

Утверждает, что живет с Моникой Белуччи. То есть живет он, вообще-то, с пожилой мамой в стандартной двухкомнатной квартире, оснащенной стандартными удобствами, а, может быть, даже с женой и двумя детьми, не суть.

Все это внешнее, несущественное.

А внутренняя жизнь – она гораздо насыщенней и важней ежедневной паутины, в которой бьется каждый из нас.

Того, что внутри, не отнять, не оспорить.

Моника Белуччи – моя, сказал он как-то, закрепив за собой незыблемое право, в котором никто из нас не посмел бы усомниться.

В конце концов, если сама Моника не возражает…

Каждое утро она пробуждается, как все женщины и все, к конце концов, люди. Просыпается, такая, без макияжа и всех этих ухищрений, – просыпается, слоняется по квартире, пьет кофе, смотрит в окно. Все эти подробности бытия прекрасны.

Он знает, в каком настроении она сегодня. Чувствует, и все тут.

Моя девочка грустна сегодня, еще бы, – даже там, в ее таинственных праздниках и буднях, движутся стрелки, отсчитывают минуты и часы.

Моя девочка стала старше еще на год, – улыбается он, растягивая черно-белый кадр по мерцающему монитору. Изображение подрагивает, расползается, обнаруживая внезапные морщинки в уголках глаз, ну, не морщинки, а всего только намек, дуновение, напоминание…

Милая, – милая, – он аккуратно копирует его и вносит в специальную папку под названием «Моника».

Там у него все. Вся жизнь, удачные и неудачные снимки, хотя неудачных практически нет.

Она безоружна. Он знает о ней все, а она о нем – ничего. Собственно, никогда не узнает.

Подобная Фермине Дасе2, она будет хорошеть, взрослеть, стариться, не подозревая о преданном и страстном поклоннике, оберегающем каждый миг ее сна и бодрствования, каждый день ее жизни…

Вот она, вся, в каждом файле запечатленная, более живая и убедительная, чем любая мечта.

– Сегодня у меня ужин с Моникой, годовщина, – сообщает он доверительно. Щелкает мышкой, ерзает, покрывается испариной.

Мы робко переглядываемся.

Осмеять мечту всякий может. Спугнуть, ранить, убить.

На цыпочках выходим из комнаты, сраженные главными аргументами – тяжелой немного пыльной бутылью кьянти в плетеной сетке и двумя бокалами на письменном столе.

Тяжкое бремя страсти

Весна. В коридорах средней школы номер двести четыре – запахи пота и мастики.

Мужев и Фельдблюм на лету разбивают девчачьи стайки, – высшим пилотажем считается внезапно вметнувшаяся вверх и без того символическая юбчонка. Берендеев, Берендус или Жирный, тряся щеками и хохоча, хлопает девчонок промеж лопаток, – на предмет наличия пока ещё весьма таинственного элемента женской экипировки.