Мужики замолкали. При Мишке не заводили больше таких разговоров, знали, ответит так, что кисло станет, да и терпенье его не хотели испытывать. Но в то же время устали от вида колючей проволоки, какою была обнесена территория прииска. Понимая необходимость, страдали от этой меры предосторожности, напоминавшей зону. Никто из них не покидал прииск. Не возникало желания пойти или поехать в город. Здесь был свой город в городе, где каждый знал друг о друге всю подноготную, где жили и работали на виду, без зависти, подсиживаний, воровства и пьянства. Здесь даже самые большие праздники вмещались в единственный бокал шампанского и длились не более пятнадцати минут.

Тяжело приходилось людям давить в себе исконное, русское, заложенное в крови самой природой. Уж праздник так праздник! Он для всех и надолго. Столы ломились не только от еды, а и от хмельного. Его никому не отмеряли. Пей, сколько влезет, сколько душа примет.

Здесь на прииске о таком даже не вспоминали.

И оглядевшись по сторонам — нет ли поблизости Мишки иль американцев, матерились шепотом, что даже в зоне на Новый год давали зэкам отдых…

Селиванов понимал все. И после смены, придя к мужикам, сказал как-то:

— Скоро кончится контракт. Покинем прииск насовсем. Вот тогда отметите — за все годы разом. Каждый праздник — вдесятеро. Но захотите ль? Всякую копейку беречь будете, вспомнив, как она далась! К тому ж и от разгулов отвыкли. А самое важное, что уедете отсюда не только с хорошими деньгами, но и с пенсиями, чтоб завтрашнего не бояться. И там, у себя, не раз, всякий добрым словом вспомнит эти годы. А некоторых еще потянет сюда. Привычка — большое дело. Вы уже сами не сможете жить иначе, помяните мое слово…

Михаил знал, что не только мужики, а и Шура ждет, когда закончится контракт и они уедут на материк, навсегда с Колымы.

Жена по многу раз перечитывала письма из дома, рассматривала фотографии, радовалась, что их дом давно готов, уже обставлен так, как они с Мишкой решили. Селивановы не поскупились. Ведь каждому северянину живется легче, когда знает, что есть у него теплое, надежное жилье, куда не долетят колымские ветры и пурга, где никогда не будет колючей проволоки и жесткой, вооруженной до зубов охраны. Там растут цветы. Настоящие. Их можно потрогать руками, нюхать. Там поют не механические, живые соловьи, каких никогда не видела и не слышала Колыма. Потому что соловьи любят цветущие сады и жизнь, буйную весну и никогда не залетают на погосты.

Колыма… Ей чужды смех и песни. Она стала самым большим кладбищем на земле. Здесь всякая пядь земли — чья-то могила. Без креста и имени, без оград и цветов. А на погостах никто не смеется и не поет.

Колыма… Это золото и погосты. Они всегда живут в тесном соседстве на этой земле. Вплотную к рудникам и приискам прижимаются чьи-то могилы. Их куда как больше, чем живущих на Севере людей.

А человека тянет к жизни. И никакие заработки не заменят весну…

Михаил ничего не сказал жене, приметив, как плачет она, получая письма из дома. Он понимал, скучает, и ее, как всех, тянет домой… хотя ни разу, ни словом, за все годы, никогда не упрекнула его. Но окончания срока контракта ждала, словно праздник.

Женщина заранее собирала вещи. И чем меньше времени оставалось, тем заметнее оживала.

— Ты прямо на глазах расцвела! — рассмеялся Мишка, заметив, что Шура уже примеряет летние платья.

— Мишка, милый, не все в этой жизни измеряется деньгами. Есть и другие ценности. Они дороже. Давай, оглядись. И не обижайся!

Они улетали с Колымы последними. Все те, с кем работали долгие годы, уехали сразу, как только получили расчет и документы. Их сборы были короткими. Иные, попросив адрес Мишки, обещали писать, другие даже забыли попрощаться.