— Слушай, я уже прямо боюсь. Неужели все так плохо?

— Ну, как… поправимо, — пробормотал подчиненный и переключился полностью на дорогу.

Во дворе никакого ущерба не наблюдалось, все было нормально, исключая разве что суету снующих туда-сюда людей в строительных робах. Но зато внутри…

— Леха, ты же сказал, что вы их впустили и сразу повязали, — я с тоской обвел глазами разгромленную гостиную. Марина нас убьет!

— Ну, как сразу… дали же несколько минут, чтобы было за что навалять. К тому же они ведь тоже не добровольно сдались. Пришлось повозиться.

— Ладно, ясно, — вздохнул, смиряясь. — Фиг с ним, с этим барахлом. Главное все целы и живы, а тут давно надо было ремонт сделать. В крайнем случае, не понравится хозяйке цвет стен — всегда перекрасить можно и мебель на другую заменить. Ведь так?

Я посмотрел на Молотова в поисках поддержки, но выражение его лица не было слишком ободряющим.

— Ну, чисто теоретически все всегда хорошо заканчивается. Ты главное к самому процессу философски отнесись, — только и нашелся ответить он. Ну да, совет давно и счастливо женатого мужика. Философски — это самое то.

Переговорив с прорабом и наведавшись в свою комнату, я, уходя, остановился перед Васькиной дверью. Вошел внутрь и, не сдержавшись, вытянулся на ее кровати, утыкаясь лицом в подушку, пропитанную едва ощутимым запахом ее кожи и парфюма. Каждая мышца в теле натянулась, а потом бесконечно медленно расслабилась, а внутри стало и тоскливо, и одновременно радостно. Скучаю, как же сильно, и уже сейчас, спустя всего несколько часов. Кто-то позвал меня, и я закончил мою минутку чувственного релакса и пошел вниз.

В УВД ехали в полном безмолвии. В полиции меня встретили знакомые все лица и указали на нужный кабинет опера, которому досталось расследовать мой случай. Остап Ремарчук — хороший мужик, честный и принципиальный лет на пять старше меня, и мне не раз случалось пересекаться с ним по делам.

— Привет, Арс, — крепко пожал он мне руку и кивнул на стул. — Где ж ты пропадал?

— Да были проблемы с самочувствием. Пришлось отлежаться.

— Плохо это, мужик, — нахмурился он, усаживаясь напротив и готовясь записывать мои показания. — Надо было тебе первым делом к нам лететь. А теперь по закону ты у меня подозреваемый и по довольно тяжким статьям. Если действовать по правилам, я тебя вообще закрыть должен.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что! — он кинул мне через стол несколько скрепленных между собой листов. — Ознакомься.

Я быстро пробежал глазами текст, в котором весьма грамотно и дотошно мне предъявляли нападение, намеренное создание аварийной ситуации, приведшее к собственно ДТП, повлекшему тяжелые травмы, с последующим оставлением в опасности пострадавших.

— Очень интересно! — ухмыльнулся я, читая о том, как злостно напал на дороге на ничего не подозревающих граждан из-за того, что они случайно подрезали меня, преследовал, как натуральный маньяк, притирая, стараясь вытеснить с полосы движения и выкрикивая угрозы, и они даже были вынуждены применить оружие, потому как остановить меня не было никакой возможности. Но это им, типа, не помогло, и в итоге они все же оказались сброшены с дороги, чудом выжили, благодаря подушкам безопасности, и сейчас интенсивно лечатся от последствий.

— Надо тебе срочно встречку писать, — нахмурился Остап. — Но сразу скажу, что первое заявление всегда будет в приоритете. Так что все, что я могу для тебя сделать — это не настаивать на аресте, а обойтись подпиской о невыезде. Но ты уж не подведи меня, мужик. Из города ни ногой, а то меня с дерьмом смешают.