|
И что будет со мной, если я однажды, и правда, уловлю от него чужой запах? Ладно, если совсем уж на чистоту, меня пугало, что в случае, если наша связь станет открытой, то и у меня не останется никаких путей для отступления. Это трусость с моей стороны? Ну и пусть, кто сказал, что нужно быть безрассудно отважной, когда на кону твое сердце? Поэтому да, я хотела близости с Арсением, но позволять этому выходить на свет нельзя. Эгоистично желать хранить свои интимные секреты подальше от всех и, тем более, от близких, которым они могут принести боль? Однозначно. И мне казалось, что Арсений как никто поймет и поддержит это мое желание, ведь в его же интересах оставаться официально свободным и открытым. Черта с два это оказалось так! Он взбесился, я это видела по искаженному выражению его лица и яростному блеску глаз. Неожиданно передо мной оказался не тот Арсений Кринников, которого я знала. Потому что тот Арсений совершенно не мог быть тем, кто хотел бы постоянства. Он сказал «Навсегда»! И это напугало меня до невозможности. Не потому, что я этого «навсегда» не хотела, а потому что у меня в душе это слово отозвалось такой сокровенной жаждой и тоской, какой я в себе и не подозревала. Это его «навсегда» рвало мне душу, без всякой жалости прокладывая себе дорогу в самые ее глубины, продиралось к тому месту, где я старательно прятала надежду. Но туда было нельзя, ни за что на свете! Иначе у меня больше не осталось бы ни единого защищенного от Арсения уголка. Как бы внутри все не мечтало стать созвучным этому призраку предлагаемой вечности счастья, я знала, что это неправда. Морок, который испарится, и я обнаружу себя уже летящей со скалы на острые камни. Может, он и не лжет мне, и ему искренне кажется, что он хочет меня на столь долгий срок, но это я буду той, кто обманет себя, если поверю в это.
Лучше уж вот так сейчас просто оборвать все, пока у меня еще есть способность держаться на плаву, а не когда я по глупости ступлю на эту зыбкую поверхность его сиюминутных чувств, а потом окажется, что все это мираж, а под ногами трясина. И вообще, разве, приезжая домой, я планировала оставаться? Нет! О чем тогда вообще речь? Я поднялась и пошла по лестнице в свою комнату, решив, что все повернулось, может, и не слишком красиво, но, наверное, это был минимальный ущерб из возможных, зайди все между нами дальше. Беру полную ответственность на себя за все, что было. Как и за то, чего не будет. Скорее всего, еще до отъезда я увижу Арсения с другой женщиной и тогда пойму, насколько была права. А пока… пока мне по-настоящему больно, и это чертовски несправедливо! Разве должны караться болью правильные решения? На следующее утро Арсений не появился, вечером тоже. Он не звонил мне больше и не писал СМС. Дядя Максим проводил с мамой каждую минуту и уезжать в офис явно не собирался, а я неожиданно стала себя чувствовать неловко в его присутствии. А что, если охранники рассказали ему, что слышали нас с Арсением той ночью? Конечно, существовала вероятность, что там отличная звукоизоляция, или что никто там не занимается передачей сплетен, но все же… Мои щеки начинали пылать при мысли о том, что Арсений едва не отправился тогда на поиски презерватива, и в тот момент меня это не только не особо беспокоило, но показалось отчасти забавным. Почему, пока он рядом, я будто одурманена и никакие «завтра» или «потом» меня не волнуют и важно только одно — чтобы он был как можно ближе? И тогда, когда я вела себя, как идиотка, ни секунды не задумывающаяся о последствиях, мне было так безумно хорошо, как никогда жизни ни до, ни после, а сейчас, поступая правильно и обдуманно, я просто умираю под невыносимой тяжестью. Я готовила, иногда убирала, когда дядя Максим оставлял мне такую возможность, гуляла по пляжу, стараясь не забредать в сторону кайтерской кофейни, и думала, думала. Отмахивалась от непонятного чувства вины и горечи раскаяния, но они липли ко мне снова и снова, и чем дальше, тем сильнее. |
