— Может и так, Васенька, но тот факт, что однажды меня все-таки пригласили, говорит о том, что насчет прав ты либо ошибаешься, либо привираешь! — он подался вперед, делая наше положение совсем уж критическим для меня. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Это слишком мало, вернее, много. Гораздо больше того, с чем могу справиться.

— Сень, дежурный из офиса звонил! — появление Максима Григорьевича стало спасательным кругом для меня. — У нас попытка рейдерского захвата на объекте. Надо ехать.

— Да, пап, — ответил Арсений, так и не отводя глаз и не отстраняясь.

Я же заполошным зайцем метнулась в сторону, натыкаясь бедром на кухонный стол, и сжалась, услышав, как победно хмыкнул Арсений.

— Что же, семейный ужин отменяется, — довольный голос Арсения заставил закусить губу до боли, чтобы не дать вырваться воплю досады. — Но завтра мы обязательно продолжим с этого же места.

Они ушли, а я стояла и смотрела на ненавистную картошку, которую он так виртуозно чистил. По одной проблеме за раз, да, Василиса? Ну так сегодня ты, выходит, облажалась и не решила ни одной, с чем себя и поздравляю! Да и ладно. Арсений сказал продолжим завтра с того же места? Вот, значит, так и сделаем. И тогда-то я точно буду готова!

ГЛАВА 8

Арсений.

Дорога к объекту, который пытались подмять под себя рейдеры, заняла около часа. К моменту нашего с отцом приезда группа быстрого реагирования уже была на месте и блокировала всех посторонних, пытавшихся проникнуть в офис завода и захватить всю документацию. Нападающих было вдвое больше, чем ребят из опергруппы вместе с нами. Но что могли противопоставить бывшим ВДВ-шникам и отставникам из спец-войск хоть и крепкие, но дилетанты? Ведь при подобных операциях расчет всегда на эффект неожиданности и на то, что толпе агрессивно настроенных молодчиков будут противостоять простые рабочие и управленцы. Но владелец этого завода оказался дальновидным и не жадным и, как только запахло жареным, нанял нашу охранную фирму и не прогадал. Отец дал команду на жесткое задержание, и я был по-настоящему рад выпустить пар и снизить градус бурлящих внутри противоречивых эмоций, которые буквально рвали меня в противоположные стороны.

Приобретенная в последние годы разумная часть моего сознания требовала прекратить любые игры, отказаться от иллюзий и душить на корню все нездоровые фантазии, что будит во мне близость Василисы и ее неоднозначная реакция на меня. Ведь, будь сегодня на ее месте любая другая женщина, я бы трактовал язык ее тела как возбуждение. Но в случае с Василисой я скорее отнес бы это к подавляемому сильному гневу. Рассудок настаивал на том, что мне нужно вообще отказаться от попыток анализировать и мои, и ее эмоции, а, поговорив однажды и расставив все точки в прошлом, просто начать игнорировать Василису как женщину. Пора действительно научиться видеть в ней только сестру, как и надо было с самого начала, а не противника, жертву или средоточие запретной чувственности.

Но вот проблема в том, что другая примитивная часть меня просто с ума сводила потребностью докопаться до сути испытываемых этой женщиной чувств. Причем и ее предполагаемый гнев, и возбуждение были одинаково привлекательны и непреодолимо притягательны для меня. Это было нечто не на уровне «хочу-не хочу», а скорее уж «жизненно необходимо». Темная, дикая и, вроде, укрощенная часть моей натуры нуждалась в том, чтобы вытащить эти эмоции Василисы на поверхность, заставить взрываться и полыхать, и плевать, что при этом сам сгорю к чертовой матери. Мне было нужно, невыносимо нужно это от нее, не знаю зачем, только вот по-другому прямо никак. И если не видя, не чувствуя запаха, не находясь так непереносимо близко я еще мог заставлять себя мыслить в правильном, адекватном направлении, то оказавшись в считанных сантиметрах, да еще после звонка этого хлыща столичного… Секунды отделяли меня от того, чтобы совершить что-то по-настоящему глупое и неправильное, то, что окончательно бы превратило происходящее между нами в бардак вселенского масштаба.