|
Или может… может, наоборот, все стало бы на свои месте, как ему и полагалось, не будь я таким тупым и жестоким когда-то. Эй! Прекратить эти фантазии! Это должно закончиться и стать простым и однозначным для нас, а не повергнуть в такой водоворот, что целыми и прежними уже не выбраться. Но как же меня ломало и болело все нутро при мысли о том, что Василиса уедет, вернется на ту территорию, где права на нее принадлежат другому. Да твою же дивизию! Что же это такое! Что, разве здесь эти самые права принадлежат мне? Какие вообще, к такой-то матери, права? Задурила мне голову! Эх, Васька, Васька! Хотя собственное подсознание гадко глумилось, шепча, что особых усилий ей для доведения меня до грани вменяемости никогда не требовалось, достаточно было самого факта присутствия и попыток установить между нами границы, чтобы во мне просыпалось чудовище, желающее снести, стереть на хрен все эти воображаемые рубежи и продемонстрировать, что все и везде — мое пространство. Вот только зачем, кто бы мне сказал!
Два десятка качков лежали мордой в землю и дожидались прибытия наряда полиции в окружении восьми наших парней. Тут же поодаль валялись отнятые у них биты, пруты и даже парочка ломов, явно для того, чтобы вскрывать двери кабинетов и сейфов. Мне прилетело чем-то из этого арсенала вскользь по плечу, но я отвел душу, возвращая любезность. Отцу пришлось дважды одернуть меня, потому что очень уж хотелось продолжения банкета. И сейчас он смотрел на меня пристально, как будто видел что-то, что его беспокоит, хоть и без осуждения. Один из задержанных, судя по костюму, организатор, вопил, не замолкая что-то про то, что он судился и будет судиться, а еще о высокопоставленных покровителях и неприятностях, которые нам следует всенепременно ждать в ближайшее время. Такое слышать приходилось и раньше неоднократно, так что особо к его словоизлияниям и угрозам никто не прислушивался. Наряд прибыл практически одновременно с владельцем завода, и следующие два часа были посвящены нудным опросам свидетелей и сбору доказательств. Мы с отцом всегда тщательно подходили к вопросам правовой защиты своих ребят, поэтому под конец у меня уже голова трещала от штудирования каждого слова из записанных полицейскими показаниях, чтобы ни дай боже нельзя было потом что-то вывернуть или истолковать не в нашу пользу. К моменту, когда все следственные действия были закончены, я чувствовал себя вымотанным, и в голове была одна пустота вместо мыслей. Впрочем, сейчас я прямо-таки приветствовал это состояние, потому что это давало передышку от порядком задолбавших вопросов, роящихся в голове с возвращением Василисы. Не то чтобы и раньше они не посещали меня, но когда ее не было рядом, расставлять все по местам и приходить к правильным выводам было просто. А сейчас от этой простоты ни черта не осталось. Разве, разобравшись во всем и получив все ответы, я вдруг прозрею и смогу просто помахать Василисе ручкой, когда она поедет обратно, в эту свою жизнь с друзьями, работой и… прочим? Что-то я сильно сомневаюсь. Отец тоже, видно, устал и молчал половину обратной дороги. Но как только я стал настраивать себя на то, что сейчас приеду, заберусь под душ, а потом упаду, и до утра меня нет в мире людей и проблем, он решил поговорить. — Сень, я никогда не лез особо в твои отношения с девушками… женщинами… но тут такое дело, — отец замолк, видно, подбирая слова. Я же не раскрывал рта, потому что меня посетило чувство странной тревоги и напряженности. На самом деле единожды разговор у нас состоялся. Это было во времена моих прежних похождений, когда девчонки за мной толпами таскались, и доходило до дежурства под двором и даже пару раз до девчачьих потасовок с визгами и выдранными волосами. Одной из них и стал свидетелем отец и сделался таким мрачным, каким я его редко видел. Позвал меня в кабинет и молча указал на стул, продолжая хмуриться. Я по своему тогдашнему обыкновению вальяжно развалился, готовясь к лекции о раздолбайстве и возмущении соседей из-за разыгравшейся сцены. |
