Некоторое время он прислушивался к Мальчишке, потом встал и помог ему сменить пакет. В благодарность он получил жалкий косой взгляд. Как правило, Мальчишка неплохо переносил качку, но уж если морская болезнь одолевала его, он потом долго не мог прийти в себя.

Мать прислала Горму несколько писем, и он, верный чувству долга, ответил ей. Когда они второй раз шли в Лос-Анджелес, Гюнн сказала ему, что капитан через пароходство получил просьбу отца, чтобы Горма отправили домой.

И верно, его вызвали к капитану, и он должен был объяснить, что не намерен списываться с судна.

Капитан, прищурясь, хитро смотрел на него некоторое время и вдруг сообщил, что его переводят в матросы второй статьи.

— Почему?

— Хорошее поведение. Достойное обращение с идиотами. Добросовестное отношение к своим обязанностям. И не последнее — рекомендации офицеров. В следующий переход у тебя будет отдельная каюта, а со следующего месяца — прибавка к жалованью. Что-нибудь еще?

Горм поблагодарил. У него не было оснований возражать.

Мир Гюнн ограничивался мостиком и офицерской кают-компанией. Горм изредка видел ее, когда сменялся и приносил на мостик кофе. При встречах они держались строго официально.

Буббен с глазу на глаз поддразнивал Горма, но Горм знал, что тот за него горой стоит.

— Учитель математики — веская причина, чтобы поддерживать в нем жизнь, — говорил Буббен.

Во всяком случае, Горм больше не замечал по своему адресу ничего, кроме разве редкой кривой усмешки или многозначительного переглядывания.

Он налил Мальчишке воды, потом оделся и вышел в кают-компанию. Там уже пахло тушеной бараниной. Приготовить ее при такой волне был подвиг.

Но настроение тут было явно неважное. Горм помнил это по прошлому Рождеству, проведенному им в море. Взрослые мужчины превращались в маленьких мальчиков. Тоска по дому разглаживала их суровые черты и смягчала взгляд.

В четыре часа он вышел на палубу, где никого не было, чтобы укрепить ослабевший такелаж и приглядеть, чтобы все в порядке. Море было неспокойное, ветер усилился. Горм крепко держался за все, за что можно было ухватиться с подветренной стороны, и высматривал, не смыло ли кого-нибудь волной за борт. Он не раз слышал о людях, которых нахлынувшая волна смывала за борт, и ему это не улыбалось.

Соленая вода не успевала высохнуть на лице, как новая полна была уже на подходе. Горм стоял на корме — он только закрепил последнюю снасть, — когда с мостика раздался свист. Неужели это ему?

Он с трудом поднялся наверх. Гюнн высунула голову из радиорубки:

— Тебя ждет капитан в своей каюте.

— Сейчас? В этой робе? Мне надо переодеться.

— Можешь повесить робу у меня. — Гюнн выглядела как-то подозрительно.

Тоже тоскует по дому, потому что сегодня Рождество. Но я в любом случае увижу ее в салоне в шесть часов, подумал он и прошел прямо к капитанской каюте.

Увидев лицо капитана и бумагу, которую он держал в руке, Горм сразу понял, что случилось что-то серьезное.

— Садись, пожалуйста! — сказал капитан.

Но Горм остался стоять, положив руки на спинку стула.

— Тебе телеграмма из дома. Я, разумеется, знаю ее содержание… Прочтешь сам или хочешь, чтобы прочитал я? Это грустное сообщение. Соберись с духом.

Горм протянул руку, и капитан отдал ему телеграмму. Слова мельтешили у него перед глазами. Не успел он разобрать их, они замельтешили снова. В ту же минуту судно съехало с волны. Море с воем поднялось перед ним. Горм не удержался и упал на стул.

«ОТЕЦ УМЕР УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ МАМА».

Капитан стоял, широко расставив ноги, он наполнил две рюмки и одну протянул Горму.

— Это лечит. Прими мои соболезнования, — сказал он, стараясь твердо держаться на ногах.