Горму ничего не оставалось — содержимое было готово выплеснуться на настил. Механически он осушил рюмку.

— Мы сделаем все, что нужно, — сказал капитан. — Только скажи. Хорошо, что скоро мы уже придем в порт. Думаю, ты спишешься с судна?

Горм взял телеграмму в туалет. Несколько раз прочитал ее, держась то за ручку на переборке, то за ручку двери. Одной ногой он уперся в унитаз, другой — в планку двери. Потом сдался и схватился за унитаз, зажав в руке бумагу.

Безжизненными губами перечитал текст, казалось, объявление о смерти отца он читает в старой газете, которую случайно увидел спустя полтора года. Потому что мать ничего не писала ему. Может быть, дома все считают, что смерть отца была логическим следствием отъезда Горма?

Горм старался, чтобы блевотина не попала мимо унитаза. Это было нелегко, но он приложил к этому все силы.

Вскоре в дверь уборной постучали, и Гюнн позвала его. Он открыл дверь и выбрался в коридор. Она повела его вверх по трапу, прямо в радиорубку.

Передатчик назывался «М. П. Педерсен», он был датского производства и занимал собой всю переборку. Когда Гюнн с Гормом бывали на берегу, она обычно говорила, что должна вернуться к «Педерсену» или к «Старому датчанину».

У другой переборки стоял письменный стол и два приемника, часы на переборке показывали время по Гринвичу. Горм пытался сосчитать, который час теперь в Норвегии, но не смог. Впрочем, теперь это было неважно, отец не будет в этом году читать на Рождество Евангелие.

Каждые полтора часа Рогаланд-Радио на коротких волнах передавало список судов. Гюнн однажды сказала ему об этом. И назвала позывной сигнал «Боневилле», когда требовалось что-то передать на судно. Итак, отец умер. Гюнн приняла сообщение о его смерти.

— Что это? — спросил Горм, показав на какой-то прибор.

— Автоматический сигнал тревоги. — Она с удивлением посмотрела на него.

— Теперь он уже мало поможет.

Она не ответила, только подвинула ему чашку кофе.

— Ты знала это раньше меня?

— Да.

— И ничего не сказала. Разве мы чужие?

— Таков порядок. Такое сообщает только капитан.

Он кивнул. Она присела на край стола и положила руку ему на плечо.

— Все равно я должна была сказать тебе об этом.

— Тут какая-то ошибка, — сказал Горм. — У нас в семье болеет только мама.

На иллюминаторах висели светлые занавески в цветочек и портьеры, которые бессильно махали Горму, когда судно проваливалось в яму между волнами.

— Ты предпочел бы, чтобы это была она? — тихо спросила Гюнн.

Он попытался понять смысл ее слов, но это было выше его сил. Он потрогал ключ Морзе и радиожурнал.

— Хочешь послать домой телеграмму? — помолчав, спросила она.

— И ты впишешь все в свой журнал? — поинтересовался он.

— Что именно?

— То, что я напишу в телеграмме.

— Нет, только то, что была получена телеграмма на твое имя и послана от тебя.

Горм вдруг понял, что не помнит, как выглядит отец. Казалось, он пытается вспомнить какую-то фотографию из детства. Он попытался представить себе отца, каким тот был в последний раз в конторе. Но слова отца он помнил лучше, чем его лицо: «Скажи только, что я вернусь в понедельник». И что они с отцом не попрощались.

Почему не попрощались? Да потому только, что Горм не хотел напоминать отцу, что он уезжает. Это было бы слишком по-детски.

Не успев подумать, какое впечатление это произведет на Гюнн, он положил голову на стол и заплакал.