Марианна сжала губы, Горм глотнул воздух. Мать ревнует меня к Марианне. Она всегда меня ревновала. Она не в состоянии любить нас троих, а мы щадили ее и делали вид, что все в порядке, подумал он.

— А по-моему, Марианна очень красивая! Я всегда это говорил. Просто сейчас на нас на всех подействовала смерть отца. На каждого по-своему.

— Я так не думаю. Нисколько. Ведь это факт, что мы, женщины…

— Почему мы не пьем вина? Такой обед… — прервал ее Горм.

— Это неприлично, мы только что похоронили отца…

— Вино нам сейчас не повредит, — сказал Горм и встал, чтобы принести вино из буфетной.

Пока он открывал бутылку и разливал вино, стояла мертвая тишина. Мать обиженно прикрыла рукой поставленный перед нею бокал. От ее клетчатого платья у него зарябило в глазах. Это напомнило ему, что он сердится.

— За здоровье будущего малыша! — сказал он и поднял бокал.

Сестры повторили его движение и пробормотали: «За здоровье». Он заметил благодарный взгляд Марианны. Ради этого стоило вернуться домой.

Мать бросила на него предупреждающий взгляд: «Не забывай обо мне! У меня теперь нет никого, кроме тебя».

Горм проглотил мясо, почти не жуя, головокружение медленно проходило.

Свет люстры отражался в кулоне Марианны. Этот кулон Горм подарил ей на конфирмацию. Его растрогало, что она до сих пор носит его. Детское золотое сердечко. Даже не литого золота. Штамповка. Он вспомнил, как долго копил деньги на этот кулон. И все равно смог купить только штамповку.

Через год конфирмовалась Эдель. Ей на подарок он денег не копил.

— Почему отец так сделал? — Горм наклонился над столом и по очереди посмотрел на всех троих.

— Горм! Мы же обедаем! — прошептала мать.

— Мы уже кончили есть. И мы должны, наконец, поговорить об этом!

Мать достала из рукава носовой платок. Но не заплакала и, потеребив платок, снова спрятала его за манжетку.

Взгляд Эдель бродил по комнате, не зная, на чем задержаться.

— Он почти не разговаривал с нами в последнее время, — жёстко сказала Марианна.

— Марианна! — беспомощно воскликнула мать.

— Ты сама говорила! И я тоже это заметила. Те полгода, что я жила здесь, пока снова не вернулась к Яну…

— Может, он разорился? — спросил Горм.

— Разорился… Нет… Как тебе такое могло прийти в голову? — У матери запылала шея. — Адвокат и ревизор хотят с тобой встретиться, но это естественно.

— Но ведь без причины таких поступков не совершают? — заметил Горм.

— У него была депрессия, — сказала Эдель. — Я видела его несколько раз в Осло этой осенью. Он плохо выглядел.

— Но почему? — спросил Горм.

— И ты еще спрашиваешь, почему? Ты! — хрипло сказала Эдель.

Все замолчали. Даже мать.

— Ты хочешь сказать, что у него началась депрессия из-за моего отъезда и потому он покончил с собой?

— Дети, перестаньте! — взмолилась мать. — Мы должны бережно относиться друг к другу.

— Отвечай! — потребовал Горм.

— Я не знаю! — отрезала Эдель. — Я ничего не знаю! — крикнула она и выбежала из комнаты.

— Поберегите друг друга, — дрожащим голосом сказала мать.

Марианна над столом протянула Горму руку. Хрупкую и белую по сравнению с его рукой. Но смелую.

— Давайте вспомним что-нибудь приятное.