Она сняла рюкзак, села на ступеньку и открыла письмо. В начале письма Турид сожалела, что Руфь в тот вечер не могла остаться ночевать. В другой раз она непременно должна приехать с ночевкой. И четыре восклицательных знака.

Читая дальше, Руфь скользнула глазами по слову, стоявшему в самом конце страницы. «Горм». Ее взгляд приковался к нему, и она не могла понять, какое отношение оно имеет к письму Турид. У него не было оснований здесь находиться.

Турид писала, что между нею и Турстейном никогда не было ничего серьезного. Поэтому они больше не встречаются. Зато она встретилась несколько раз с Гормом Гранде. И, как она выразилась, ей кажется, что он «у нее на крючке».

Резиновый сапог Руфи был заклеен на большом пальце. Однажды она напоролась на брошенную в траве косу. Ей показалось, что былая рана открылась и достигла груди. Злость не уменьшила боли. Руфь сложила письмо, не дочитав, и сунула его в карман куртки.

Пока она шла к берегу, яд от письма распространился по всему телу. Ей было знакомо это чувство. Она испытывала его и раньше. Когда Уве не приходил домой ночевать или танцевал, слишком тесно прижавшись к своей даме. И все-таки то было совсем другое. Задыхаясь, она шла по тропинке, хлеща рукой по отцветшему иван-чаю и засохшей траве. Поддавала ногой все камни, какие видела среди корней и веток. Казнила эту проклятую, жалкую, топкую землю. Так ей! Аминь.

Она мысленно видела Горма, обнимавшего Турид. Танцующего с ней. Наклонявшегося над ней с тем же взглядом, каким он смотрел на Руфь, когда они танцевали. И в машине. Его руки, обнимавшие Турид.

Неожиданно Руфь остановилась. Ее осенила догадка. И это было хуже того, что Уве когда-то не пришел домой ночевать после вечеринки. Эта догадка открыла Руфи не только то, что она любит Уве далеко не так, как ей следует любить своего мужа, но что она, глупая женщина, по уши влюблена в Горма Гранде.

Руфь вдруг поняла, что всерьез думала, будто Горм ходит по городу или сидит в своей конторе исключительно для того, чтобы ей было о ком мечтать. Что она должна получить тайный подарок, о котором никто ничего не знает.

Она зашагала дальше, а горячие лучи стоящего над ней солнца били по ее куртке и джемперу. Добравшись до полосы прилива, она швырнула на землю рюкзак и, вещь за вещью, сдернула с себя всю одежду.

Совершенно голая, она кружилась среди прибрежных водорослей, перекатывала с места на место камни, падала и вставала. Наконец она попала в ледяные объятия, сомкнувшиеся вокруг нее. Сейчас она утонет…

Когда она, икая, вынырнула на поверхность, она увидала испуганные лица Уве и Тура в качавшейся на волнах моторке. Уве подтянул поближе привязанный к моторке ялик, чтобы на веслах добраться до Руфи.

Охваченная злостью, она плыла к лодке. При каждом взмахе ее руки их головы то появлялись над водой, то исчезали. Уве, Тур. Тур, Уве. Плечи и головы, головы и плечи. Дыши. Спокойно. Эти двое — все, что у тебя есть! Пойми это. Дыши. Держись.

Наконец она забралась в красный пластмассовый ялик.

— Ты сошла с ума, тебя же видно с дороги! — крикнул Уве, он, видно, здорово струхнул.

— Плевать мне на это, — ответила Руфь, перелезла из и лика в лодку и стряхнула с себя воду.

— А где твоя одежда? — жалобно спросил Уве.

— Как где? На берегу, конечно!

— Господи, Руфь, что с тобой?

— Хочешь, чтобы я поплыла к берегу и шлепала по мелководью до своей одежды, пока на меня будут глазеть с дороги? — огрызнулась она.

Уве пересел в ялик и поплыл к берегу. Руфь натянула на себя его свитер и, стуча зубами, села на банку.

— Как ты хорошо плаваешь! — испуганно проговорил Тур.

Она обняла его и подбросила в воздух.