В Осло печка представляла собой современный металлический камин с терракотовой плиткой на верхней полочке и дверцей, которую можно было закрыть. Если по ее недосмотру дрова выгорали, страдала только она. Мерзла только ее кожа. И неприятно было только ей.

По дороге в Дом Художника или возвращаясь оттуда, Руфь проходила под большими деревьями Дворцового парка. Они дарили ей чудо покоя. Были скульптурами, менявшими свое выражение в зависимости от света. Она с ними разговаривала. Несколько раз ей казалось, что они ей отвечают. Их спокойные ответы приняли свою форму больше ста лет назад.

Ее еще не было на свете, а деревья уже знали, что она будет ходить под ними. Они склонялись к ней и наставляли ее: «Руфь Нессет, ты способна выразить многое, но тебе еще нужно работать и пополнять свои знания».

Своим товарищам по Академии Руфь почти ничего о себе не рассказывала. Как-то не приходилось. И ей было ясно, что ее не считают выдающимся талантом, хотя ей и посчастливилось привлечь к себе внимание своей картиной. Только «великие» имели право быть самоучками, не будучи смешными.

Первое время она всех боялась. Ей казалось, что они заключили против нее союз, тайный заговор.

Мало того, что она раньше жила за пределами художественной цивилизации, она не принадлежала ни к каким «измам» или направлениям. Не была ни дикаркой, ни политическим бунтарем и даже не сердилась, если при ней открыто высказывались за вступление Норвегии в Общий Рынок.

Но постепенно она нашла свое место в Академии. Начала разговаривать с другими, иногда выпивала с ними бокал вина в кафе. Близких же знакомств не заводила.

Когда ей приходилось встречать художников, которые уже добились известности, ее часто удивляло, что их заботит впечатление, какое они производят на окружающих. Они как будто конкурировали со своими картинами, добиваясь того, чтобы на них тоже обратили внимание. И самые модные были порой особенно чувствительны к замечаниям.

В кафе Дома Художника или у «Крёлле» происходили дискуссии, напоминавшие Руфи громоподобные речи Эмиссара. Особенно два живописца демонстрировали почти религиозное презрение к произведениям, которые отличались от их собственной живописи.

Когда Руфь в первый раз услышала их высказывания, ей стало за них стыдно, ведь оба они были весьма известными художниками. Она поняла, что одаренность художника еще ничего не говорит о его уме и сообразительности.

Если бы она не знала так хорошо Эмиссара, ее разочарование было бы куда сильнее. Но ведь она видела, как слепая религиозность способна помешать человеку понять, что слова Божии, произнесенные кем-то другим, тоже могут привести к спасению.

Она поняла, как неимоверно трудно объявить себя пророком единственно верного искусства, а тем более, иметь собственный голос. Быть как Эмиссар, у которого его «Я» написано на лбу, в любое время и в любом месте.

Некоторые из самых заметных, чтобы не сказать услышанных, безусловно, верили, что, произнося без конца слово «искусство», они его создают.

У нее было подозрение, что все не так просто, не так чисто и не так правильно. Сама она с трудом отрывалась от своих картин или от той крохотной искры, которая должна была зажечься на холсте.

Ее «Я» было чем-то эфемерным, летучим, не имеющим реальной субстанции. Но картины были реальны. Определить «Я» через произведение было невозможно. Это было бы смешно и фальшиво.

Руфи было нетрудно принять искусство, отличавшееся от того, что пыталась изобразить она сама. Напротив. Это давало ей свободу и право на собственное творчество. И даже вдохновляло ее.

Все это Руфь, разумеется, держала при себе. Она не спорила, она слушала и работала. И была полна благодарности, что другие, даже те, кому не нравились ее работы, признали ее полноправной студенткой Академии.